право на слабость.

Скэриэл Лоу не умел говорить словами через рот.

Точнее будет сказать, временами у него это получалось очень хорошо. Временами. Кто еще сможет так сладко заливать в уши почти каждому чистокровному из своего окружения – таким окружением в принципе не каждый полукровка может похвастаться, но ловкость, с которой Скэриэл обвораживает их, была достойна всех похвал. Кто еще сможет так сладко заливать в уши почти каждому полукровке, каждому низшему, что встречается на пути, чтобы перед ним едва ли не красную дорожку стелили каждый раз, когда он появляется, заглядывали в рот при каждом слове и безоговорочно верили.

Скэриэл умел пользоваться фразами, умел крутить действиями, умел сводить с ума одним взглядом – это та его сторона, которую видели многие, видели почти все и велись на нее, не имея возможности дать отпор.

А временами Джером видел другую.

Ту, которая хмуро кутается в свою дурацкую куртку, упрямо переставляя ноги по мокрому асфальту, присыпанному рваными опавшими листьями. Ту, которая смотрит зверем на каждого, кто пытается с ней заговорить, подойти, прикоснуться, натягивает капюшон на голову, лишь бы дурацкие волосы не лезли в лицо и не раздражали еще больше, сжимает ткань, попавшуюся под руку, едва ли не до треска. Ту, у которой что-то пошло не по плану – такая редкость, отчего каждый раз только сильнее бил по внутренностям, скручивал их в узел и, заставив согнуться пополам, шептал на ухо едкие строки, чей смысл сводился к мерзкому «ты проебался».

Скэриэл ненавидел, когда она вылезала, – это значило, что в лучшем случае что-то пошло не по плану, в худшем – не по плану пошло все, а бурлящая в крови хитклифовская ярость действовала словно спичка, брошенная в лужу бензина, разлитую от завода по производству пиротехники до завода по производству бумаги. Скэриэл ненавидел проебываться – просто не имел на это права, не когда под его рукой половина Запретных земель, управлять которыми нужно грамотно, ведь одна ошибка – и все, кто так верил в него, разбегутся кто куда, попрячутся по своим норам, как помойные крысы, и больше носа оттуда не высунут, пока все не утихнет.

Скэриэл ненавидел проебываться, потому что это значило, что ситуация утекла сквозь пальцы, словно песок, а еще больше ненавидел говорить об этом. Признавать реальную ошибку, раскрывать свои чувства и говорить об эмоциях все равно что выдрать из груди сердце и, не зашивая рану, протянуть его собеседнику. Сказать – «Вот, на, держи, оно теперь твое, даже если ты захочешь его раздавить и не хранить у себя или что-то вроде. Я идиот и я готов принять от твоих рук даже смерть, потому что если ты захочешь моей смерти, то это будет значить, что у меня больше и нет особо причин желать жить». И просто отвернуться, не ждать с глазами напуганного зайца, следящего за крадущейся лисой, что же будет дальше, что с этим сердцем сделают – бережно положат в карман или выкинут, нежно согреют или раздавят, а может сначала приласкают, а потом вопьются ногтями во все стратегически важные точки, с садистским интересом наблюдая, а что же будет. Просто отвернуться, не смотреть и поверить.

Скэриэл не умел доверять, а Джером принимал его со всеми возможными тараканами, даже теми, что превращались в ядовитых змей, и никогда не лез в душу. Привык – даже ему не дозволено узнать, что же находится в глубине груди Скэриэла Лоу. Он может только по-кошачьи крутиться рядом, по-собачьи принимать редкие подачки, которые тот ему иногда кидает, и верить, что однажды вся эта тьма не сожрет его изнутри.

Выходило с трудом, но Джером давно научился убеждать себя.

Сломанная машина осталась на Запретных землях. В этом месте и в это время найти таксиста, который бы согласился довезти их до Центрального района, да в принципе хоть куда-нибудь довезти по ночи, было проблематично – таким смелым обычно вместо оплаты достается нож под ребра или сразу в шею и одна купюра из всего дневного заработка, брошенная снисходительной рукой в лужу крови. Еще сложнее найти таксиста, который не окажется одним из яро желающих прикончить Скэриэла, а заодно и его цепного песика, раз уж под руку попался – по опыту постоянных приключений можно легко сказать, что встречаются и такие. К сожалению. Пришлось делать то, о чем и Скэриэл, и Джером мечтали в последнюю очередь – идти пешком.

До границы добираться было недалеко. Найти место, где можно ее пересечь, оставшись незамеченными – раз плюнуть для тех, кто свое детство провел в не самом теплом и уютном приюте, где защищать себя приходилось любыми способами, а юность – на Запретных землях, заботясь о себе самостоятельно и делая это вполне успешно. Но идти по Центральному району, освещенному фонарями на каждом метре дороги, было может не опаснее, но точно беспокойнее – полукровка и низший, среди ночи шатающиеся одни, это ли не мечта патрулирующих полицейских, которых хлебом не корми, дай только загрести кого-то? Оно и неудивительно – по ночам без дела кататься скучно, только этим себя и можно развлечь.

Скэриэл знает это, но его хваленый легкий шаг и скрытность сейчас дают сбои. То ли усталость, которой, казалось, он никогда не давал места, а сейчас просто не смог с ней бороться, то ли раздражение, которое приказывало разнести все в радиусе примерно километра от себя, чтобы оно наконец перестало драть душу и тело изнутри, просачиваясь через рваные раны от эфемерных когтей, то ли недавнее заражение, которое было главной причиной, по которой Джером настаивал на том, чтобы остаться на Запретных землях, но там, как сказал Скэриэл «вероятность не проснуться с утра больше, чем напороться на добросовестного таксиста сейчас, учитывая, что нас пасут все, кому только не лень».

Джером не окликает его. Молча цепляется за рукав куртки и останавливается в слепой зоне фонарей, там, куда свет не дотягивается, а такая знакомая тьма скрывает их от глаз всех, кто к ней не привык. Скэриэл вынужденно тормозит вместе с ним и сжимает губы – Джером знает это, даже не заглядывая ему в лицо, чувствует, потому что, чтобы стать чьей-то тенью, нужно узнать этого кого-то до идеала, до малейшей улыбки в глупых ситуациях или едва заметно подергивающегося кончика носа. Джером знал, потому что неимоверно любил в это лицо вглядываться – впитывать каждое движение мышц, каждое движение губ, скул, глаз, даже когда Скэриэл спит и очень очаровательно морщит нос, словно вот-вот чихнет, но так и не чихает, а лишь переворачивается на другой бок и подгребает что-нибудь себе под грудь, будь то край одеяла, подушка, плюшевая игрушка или сам Джером.

Оглянуться – значит сорваться, и Батлер это чувствует. Знает – Скэриэл потом будет с лицом виноватого щенка сидеть у него под боком, когда вся ярость сойдет на нет. Эдвард уже давно не рядом, а эта дурацкая привычка, которую он пытался привить, осталась. Точнее, Эдвард пытался научить Скэриэла действительно искренне чувствовать вину и извиняться, но успел научить только очень хорошо прикидываться, что ему стыдно. Как собака, которую научили прикрывать нос лапой и строить глаза по одному лишь слову, но не понимать, что это слово и действие на самом деле значит.

Батлер это чувствует, и поэтому лишь притягивает Скэриэла к себе, крепко обнимая со спины и утыкаясь лбом в плечо. Не дает дернуться, не дает развернуться – дает либо стоять мирно, либо все же резко вырваться и оттолкнуть, сорваться на себе, привычно и обычно, но поставив подножку их хрупким взаимоотношениям, которые с трудом и упорством поднимаются на ноги после каждого удара под колени – только раз за разом делают это все дольше и все тяжелее. Джером для него не заботливая мамаша – он не способен оберегать его от всех ситуаций, из которых Скэриэл потом будет выбираться побитым псом, хотя бы потому что его зачастую не слушают. Отказываются – Джером пробовал бегать, Джером предпринимал попытки оберегать, но беречь Скэриэла так открыто это все равно что заявить ему в лицо «тебе нужна помощь, ты не справляешься сам». Легче уж оказаться рядом, когда все уже случится, чтобы осуждающе и устало покачать головой, но прижать его к своей груди и дать успокоиться.

Даже если ошибкой Скэриэла будет взрыв, затронувший и без того израненное сердце Джерома.

Между ними уже ничего и никогда не будет нормально, и это была причина сделать из ненормальности их личное спокойствие, пусть и спокойствие невероятно шаткое и совершенно неправильное.

Джером знает – если Скэриэл сейчас сорвется на нем, больно будет обоим – возможно. А может только ему – «что находится в душе Скэриэла, остается известно только самому Скэриэлу». Но вместо этого Лоу накрывает его ладонь своей и крепко сжимает ее, то ли желая сломать пальцы, то ли ища хотя бы отголоски поддержки, которая позволила бы держаться на плаву.

Джером готов отдать ему ее всю. Целиком и полностью, совершенно все, что у него есть, даже если ради этого придется долго и болезненно ковыряться в своем сердце.

Может, он и сердце с радостью бы Скэриэлу отдал. Вырвал из своей груди, пробив голыми руками грудную клетку, и протянул, улыбаясь так спокойно. Хотя... разве оно не хранится в темных пальцах и без этого?

Иногда Джером задумывался – а не стоит ли ему пожалеть о том, что он в свое время дал согласие стать тенью Скэриэла, частью его самого, которая никогда не посмеет его предать и сбежать? Вручая свое сердце, душу, разум и тело в чьи-то руки, всегда нужно было думать, но Джером не думал в тот момент – Джером знал, что хочет это сделать, даже если Скэриэл однажды изломает его до неузнаваемости, даже если разобьет, разорвет все то, что ему доверили в свое время. Даже тогда не пожалеет – но может стоило бы?

Стоило бы.

Но не получалось.

Скэриэл жмется к его груди, словно потерянный котенок – Джером больше привык к собакам и возможно их больше любил, но Скэриэл казался именно маленьким котенком, хрупким, с подрагивающими лапками и мокрой шерстью, которую не выходит высушить, потому что то проливной дождь хлынет с небес, то машина обольет водой из лужи, то собственная неуклюжесть подведет и заставит упасть головой в прудик, из которого хотелось всего лишь попить. Скэриэл именно такой сейчас – не верящий в тепло, но искренне его желающий и ползущий к нему, как бабочка, поломавшая крылья, но не избавившаяся от инстинктивного желания тянуться к свету. Жмется спиной к груди, опускает голову, желая почувствовать теплое дыхание Джерома где-то на своей шее, накрывает его ладони своими и крепко сжимает их, прижимает к своему телу, лишь бы только не расцепились, лишь бы только не ослабили объятия, которые так нужны.

Скэриэл Лоу не умел говорить словами через рот, когда дело касалось его души, и не умел просить помощи, но Джером и не требовал этого от него. Знал – требовать бессмысленно, только оттолкнет, бездумно царапнет больное место и заставит отшатнуться, лишь бы сохранить себя в добром здравии. И никогда не требовал – хотя хотелось иногда.

Зато Скэриэл был ему невероятно благодарен.

В осенней ночи, у самых окраин Центрального района, где в основном селились те, кто не мог позволить себе жилье в самом центре – в конце концов, кто в здравом уме захочет иметь дом в такой близи к Запретным землям? – в темной слепой зоне фонарей становилось, кажется, светлее. А может, так казалось только Скэриэлу, который видел это сияние даже через закрытые веки. Оно не было ярким, не было обжигающим взгляд или нечто вроде, а было таким теплым и уютным, словно солнце, аккуратно и медленно восходящее за прикрытыми шторой окнами.

Живя на Запретных землях, мало чему выходило радоваться, но Скэриэл искренне любил рассветы. Любил наблюдать за тем, как сначала небо, а потом и деревья окрашиваются в нежно-розовый цвет, как этот свет перекидывается с одной кроны на другую, постепенно будит всю живность и пробуждает весь мир. Раньше, чем поднимается солнце, не поднимался никто, а когда солнце поднималось, никто уже не смел спать – не когда оно очень осторожно стучалось в окна, щекотало своим теплом кончик носа и согревало щеки, заставляя проявляться на них едва заметные, нежные веснушки.

Скэриэл искренне любил восходящее солнце, а еще больше любил свое личное солнце – которое точно так же просачивалось к нему в комнату по утрам, а может и просыпалось уже там, стряхивая сонное и потухшее состояние под кровать; очаровательно хмурилось, когда по нему начинали прыгать солнечные зайчики, заглядывая в глаза и намекая их раскрыть; впускало в комнату запах свежеприготовленного кофе, который будил безоговорочно, стоило ему только забраться в нос, касалось своей теплой рукой лба, убирая с него дурацкие разметавшиеся черные прядки, а потом несильно толкало, заставляя завозиться и постепенно начать возвращаться изо сна в реальность.

Скэриэл любил, когда первым, что он видит по утрам, была встрепанная темно-вишневая шевелюра, которую в обычной жизни приходилось хотя бы минимально укладывать, чтобы она выглядела прилично, но в такие моменты показательная аккуратность была ни к чему. Любил, когда его встречают свежим кофе, любил нежные поцелуи в лоб и недолгие разговоры. Любил тот нежный свет, который словно струился от Джерома. Сам Джером этого никогда не видел, не замечал, зато Скэриэл любил протянуть руку и попытаться коснуться этих теплых лучей – они каждый раз ускользали, но оставляли свой след на ладони, невидимый, но ощутимый, который Скэриэл хранил, как зеницу ока.

К этому свету можно было приблизиться лишь если смотреть на него не глазами, а сердцем – но для этого это сердце нужно не побояться открыть.

Скэриэл не хотел открывать глаза. Не хотел возвращаться в реальность, в ту, где прямо сейчас он стоит посреди улицы, в месте, которое совершенно не может назвать своим домом. Зато рядом с человеком, который и есть его дом – для мира Скэриэла сейчас остался только он, и именно в его руках, именно к нему Скэриэл разворачивается медленно, наощупь, словно слепец, изучающий новую территорию. Кажется, что если подобраться ближе, то будет еще теплее, то в свете, исходящем от дома можно будет сгореть – Скэриэл бездумно тянется к этому и лишь крепче впечатывается Джерому в грудь, сминает пушистую ткань свитера на его талии и подрагивающе вдыхает его запах – знакомый, родной, домашний. Чувствует – шелестит ткань куртки и ее по́лы дополнительно "обнимают" его, удерживаемые руками Джерома – он словно прячет Скэриэла под своей одеждой, позволяет впечататься так близко, как того требует беспокойная душа, и лишь жмется кончиком носа к плечу, игнорируя покалывающую ткань шарфа, который сам же на чужую шею и намотал, пусть и понимал всю абсурдность этого действия. Но «то, что на тебя никакая зараза не цепляется, не значит, что нужно испытывать судьбу, придурок».

Джером никогда не мог залезть Скэриэлу в душу. Не знал, что там внутри, что шепчет ему ее голос и чего она требует, вонзает ли свои осколки в сердце, конфликтуя с ним, или напротив, изводит мозг миллиардом чувств с ним сообща. Зато знал, что даже если она прикажет пустить когти ему в горло и вскрыть сонную артерию, то он не воспротивится ни на мгновение. Откроет шею, доверчиво глядя Скэриэлу в глаза, и лишь промолвит пару едва слышных слов напоследок, так и не узнав, были ли они поняты или ушли тайной вместе с его жизнью. Джером не знал, что творится в душе Скэриэла, но всегда позволял ему делать то, чего она требует, улавливая его порывы на полуслове, полудействии, полумысли.

Было холодно. Хотелось домой. Ветер лез в любой зазор, словно поставив себе цель проигнорировать всю одежду и добраться до каждого сантиметра кожи. Но если Скэриэл хочет греться в объятиях Джерома именно здесь, в полуметре от желтого круга фонарного света на асфальте, Джером будет стоять и обнимать его до последнего, провожая взглядом редкие машины и колышущиеся шторы в домах напротив.

Если так будет легче.

— Тебе ведь легче?

— Да, Джером. Мне хорошо.