потом

Три месяца до выпуска.

Январь.

Вода тёмная, стальная, как будто по ней можно ходить. Вымокший в зимней промозглой сырости песок, на песке комком потертая кожаная куртка раскинувшая рукава как сбитая с неба чайка. Мацукава тянет руку, встрепывает неуместно цветные на фоне серо-зимнего пляжа волосы, персиковые, отголосок стекшего в море заката. Ханамаки вторит его движению, тыкается макушкой в ладонь, озябший, и куртка Мацукавы на нем смотрится ещё больше, чем она есть самом деле.

Даже Мацукаве велика.

В ней отлично прячется Макки, вместе со своей цветастой макушкой, цветастым свитером и влажными щеками, и зимняя сырость тут вообще не при чем.

— Перееду к тебе, Маццун, — фыркает Макки, — сделаем вид что выпуска не было, а? Типа, с утра с сумками будем выходить, есть булки на обед, в волейбол трижды в неделю, Оикава будет за…

— А арендную плату чем платить будешь?

Маццун намеренно угрожающе хмурит свои роскошные (по версии Ханамаки, конечно же) брови. Макки с надеждой выползает из куртки чуть больше чем макушкой:

— Может натурой, Маццун?

Мацукава останавливает руку за полсекунды до подзатыльника, лохматит снова волосы.

— Чего мне твоя натура, только если она на работу будет ходить.

Море ползёт на них угрожающе шипя пеной, кусает Мацукаву за начищенные с утра ботинки, слизывает налипший на них песок. Ханамаки щелкает камерой в телефоне: ботинки, пена, переплетенные в песке пальцы.

— Мама долго тебя не выдержит, — вздыхает Мацукава без капли сожаления, — а я выдержу ещё меньше.

Два месяца до выпуска.

Февраль.

На пляже без изменений. Кусачий холод океана, темень в пять тридцать вечера, куртка, только Маккина макушка побледнела и теперь выглядит почти одного цвета с морской пеной.

— Не хочу работать, — тянется Ханамаки во все стороны, раскидывает ноги, пинает Маццуновы начищенные ботинки, — Учиться тоже не хочу. Поехали в Токио, а?

— Что делать в Токио?

— А что делать здесь?

Мысль кажется слишком глубокой и оба затихают, уставившись в водную темень. Темень тоже кажется глубокой, будто где-то внутри хранит ответы на все вопросы сразу, но, видимо, слишком глубоко, не дотянуться. Дотянуться выходит только друг до друга, и они сидят неловко закинув друг на друга руки и жмурятся когда Ханамаки снова щелкает камерой.

— Я че думал ещё. — подсветка бледным подсвечивает его лицо, делает его одного цвета с волосами, — Хотя не. Потом, на выпускной скажу.

Март.

Выпускной.

— А че думал-то?

— А… Да забей.

Январи и апрели слипаются и калейдоскопом кружат вокруг.

Выпускной не оказывается тем концом света каким казался. Потом уезжает Оикава. Еще через год — Иваизуми. Остатки Аоба Дзесай в количестве четырех человек напиваются до потери пульса в крохотной изакае по соседству, следующий день проходит как в тумане: Ханамаки забирает документы из универа. Мацукаву берут на работу.

Пацаны смеются как не в себя: похоронное агентство, правда? — но Мацукаве все равно, не в плане того, что его не волнует мнение остальных. Ему просто все равно есть работа или ее нет. Какая она. Что-то важное как будто свербит на подкорке, но ухватить не получается и Мацукава сдаётся, собирается и на следующий день в первый раз идет на работу.

Тогда же Ханамаки в первый раз переезжает в Токио.

Упаковывает в потрепанный чемодан ворох цветных свитеров, обматывает себя гирляндой из всего что попалось под руку — проводами наушников, бисерной нитью купленной на школьной ярмарке, шарфом Мацукавы. Машет рукой проскочив турникет, мажет выцветше-оранжевой макушкой по отражению заката в окне синкансена.

Мацукаве некогда думать ни о закате, ни о синкансене, ни о шарфике. Ни о Ханамаки, конечно, но мысли о нем нахально прорываются сквозь строчки трагичных цифр в налоговых чеках похоронного бюро, разливаются приторно-сладким запахом османтуса поверх офисной пыли.

Ханамаки возвращается через полгода.

Живет у всех остатков Аоба по очереди, оседает в гостиной Мацукавы перед телевизором почти сливаясь с интерьером.

Они снова заваливаются в ту самую изакаю, пьют до упаду. Ханамаки заказывает за двоих, Мацукава за двоих платит, как единственный у кого есть работа.

Ханамаки пьяно лежит в его плече.

— Я свободен как птица, понимаете, а вы привязаны к земле как, ну. Как камни, понимаете?!

— Ты безработная птица, — напоминает Мацукава когда Макки сигналит официанту принести ещё стакан, — и нахлебник.

— Птицы не спрашивают разрешения когда прилетают в кормушку, —глубокомысленно возражает Ханамаки. Недопитый коктейль остаётся на столе когда они уходят.

Уходят, очевидно, к Мацукаве.

Макки так ни разу и не ночует дома, смотрит целыми днями телевизор, болтает без умолку о каких-то очень абстрактных планах, о том что домой не хочется потому что там мать капает на мозги, ещё и спрашивает когда он найдет себе девушку. Работы в похоронном бюро все больше, Мацукава мрачно шутит что если Макки и птица, то точно попугай, а ещё: «будешь доставать — попадёшь ко мне на работу».

— А ещё кстати знаешь что…

— Макки, не сейчас, я считаю.

— Ладно, забей.

Через пару дней Мацукава на работе ловит сообщение. Ключи в почтовом ящике, я съел твой ужин, сорян. Ханамаки уезжает в Токио во второй раз с тощим пакетом вещей и ещё одним шарфом Мацукавы. На работе говорят «Ты здорово справляешься». Дома без Макки темно и тихо — телевизор Мацукава обычно не смотрит, но начинает включать потому что в полной тишине сосредоточиться на цифрах ещё сложнее чем под болтовню Ханамаки.

Новый апрель, новый январь. Морю безразлично, оно лежит у маццуновых ног сизой собакой, лижет ботинки. Закат красит пену в цвет волос Ханамаки образца предвыпускного месяца их старшей школы. Кожаная куртка которую Мацукава теперь носит исключительно чтобы добежать зимой в магазин, лежит рядом обмякшей темной кучей.

Небо расчерчено птицами.

Мацукава хмыкает и утыкает камеру телефона в мутнеющий закат.

«Тут твои прилетели»

«Я тоже скоро прилечу, сиди там», — тут же отвечает Ханамаки, но сразу добавляет:

«Нет, не сиди, ты же без шарфа»

«Какой смысл покупать шарфы если ты увозишь их с собой»

«Я просто собираю гнездо»

«Завтра схожу за новым»

«Я приезжаю в понедельник»

«Это угроза?»

«Бери оранжевый, мне пойдёт. И кстати»

«Чего?»

«Да не, потом, как приеду.»

До понедельника дел навалом, но Мацукава находит время, покупает самый оранжевый шарф из всех, что находятся в магазине и кладет его дома на полочку рядом с входной дверью, чтобы удобно было схватить на выходе.

Ханамаки в третий раз возвращается из Токио.