последнее прощай.

Они не видели друг друга почти полгода. Только экраны. Только голоса, которые иногда запаздывали на секунду из-за плохого соединения. И Чонин вдруг понял, что этой секунды стало достаточно, чтобы почувствовать себя

Звонок начался обычно. Сынмин что-то рассказывал про свою работу — быстро, не давая вставить ни слова, как будто боялся паузы. Чонин слушал. Или делал вид, что слушает. На самом деле он смотрел на своё отражение в тёмном окне и думал: «Когда он в последний раз спросил, как я?»

— …а потом я сказал ему, что не буду это переделывать, потому что это нечестно, представляешь? — Сынмин звонко рассмеялся. — Чонин? Ты слушаешь?

— Не очень, — честно ответил Чонин. — Я слушаю тебя уже полгода. А ты меня — нет.

Наступила тишина. Такая, когда слышно даже дыхание сквозь динамик.

— Что? — переспросил Сынмин растерянно.

— Я устал, — произнёс Чонин ровно, почти спокойно. — Я устал говорить в пустоту. Я рассказывал тебе, что у меня проблемы с группой? Нет, потому что ты не спросил. Я говорил, что болел? Ты ответил смайликом и перевёл тему на себя. Сынмин, ты ведёшь себя как ребёнок. Ты скинул на меня все обязанности: я должен помнить о наших встречах онлайн, я должен подстраиваться под твоё настроение, я должен угадывать, когда тебе плохо, потому что ты сам никогда не скажешь.

— Я не хотел тебя нагружать, — голос Сынмина стал тише. — У тебя и так своих проблем много...

— Откуда ты знаешь? — Чонин почти засмеялся, но горько. — Ты же даже не знаешь, какие у меня проблемы. Ты не интересуешься. Где я, что я, как я — для тебя пустые слова. Я чувствую себя твоим менеджером, Сынмин. А не парнем.

Сынмин молчал долго. Чонин слышал, как он тяжело дышит в трубку — наверное, сдерживается, чтобы не заплакать. Раньше Чонина это трогало. Теперь — нет. Теперь внутри была только усталость, серая, как ноябрьское небо за окном.

— Дай мне шанс, — наконец выдавил Сынмин, и его голос дрогнул. — Я исправлюсь. Правда. Просто… не бросай меня так. По телефону. Нельзя же так.

— По телефону? — Чонин устало потёр переносицу. — А как ещё? Мы даже не в одном городе. Мы вообще не виделись вживую полгода. Наши отношения — это звонки и сообщения. И даже в них ты меня не слышишь.

— Я услышал! Сейчас услышал. И я исправлюсь, клянусь.

— Ты уже клялся, — Чонин закрыл глаза. — Сто раз. Дай мне закончить. Я не могу больше. Правда. Я просто… я слишком устал, чтобы ждать тебя снова.

Он сбросил звонок.

Сынмин перезванивал. Снова и снова. Чонин сбросил три раза, потом всё же ответил — проклятая привычка, проклятая любовь, которая никак не хотела умирать.

— Пожалуйста, — Сынмин уже не скрывал, что плачет. Голос ломался, хрипел. — Пожалуйста, Чонин. Я не выдержу. Я не знаю, как без тебя. Ты единственный, кто… кто вообще меня понимает.

— В том-то и дело, что нет, — тихо сказал Чонин. — Не понимаю. Потому что ты не даёшь себя понять. Ты как стена. Я стучусь, стучусь, а ты молчишь. А потом обижаешься, что я устал стучать.

— Я откроюсь. Я обещаю. Я больше не буду молчать о проблемах. Я буду спрашивать, как у тебя дела. Я буду…

— Сынмин, — перебил его Чонин. — Хватит. Правда. Хватит обещаний. Я не хочу их больше слушать.

— А что ты хочешь?

— Хочу, чтобы мне перестало быть больно, — Чонин выдохнул, и это был звук человека, который отпускает что-то очень важное. — И я не могу исцелиться рядом с тобой. Прости.

Он снова сбросил.

Не заблокировал.

Не смог.

Следующие несколько дней они не созванивались.

Чонин специально не нажимал на зелёную кнопку. А Сынмин… Сынмин, кажется, боялся. Боялся услышать в голосе окончательный приговор. Поэтому они писали. Только сообщения. Сухие строчки, которые Чонин научился читать как открытую книгу.

«Доброе утро. Ты выспался?»

«Как прошла твоя лекция?»

«У меня сегодня был дерьмовый день, но я вспомнил, как ты смеёшься, и стало легче»

Чонин отвечал. Коротко. Сдержанно. Но с каждым днём — чуть теплее, чем планировал. Потому что Сынмин старался. Реально старался. Он писал не просто «как дела», а вникал в детали. Запоминал имена одногруппников Чонина. Спрашивал про здоровье — несколько раз, а не один.

«Ты сегодня мало написал. Всё нормально?»

«Нормально», — ответил Чонин, хотя это было неправдой.

Он сидел в своей комнате, перечитывал переписку и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что он клялся заморозить навсегда. Сынмин менялся. Прямо сейчас, в этих сообщениях, он был тем, о ком Чонин мечтал все эти месяцы: внимательным, нежным, открытым.

«Я хочу тебе рассказать, почему мне было страшно спрашивать про твои проблемы», — написал Сынмин однажды ночью. «Потому что я боялся, что они окажутся больше, чем мои. Что я не смогу тебе помочь. Что ты поймёшь, какой я беспомощный. Глупо, да?»

«Глупо», — ответил Чонин. И добавил после паузы: «Но я понимаю».

Он действительно понимал. И это было опасно. Потому что понимание тянуло за собой прощение. А прощение — новый шанс.

Чонин понял, что катится по старой спирали, когда поймал себя на мысли: «Может, он правда изменился? Может, стоит дать ему ещё один шанс? Последний?»

Но потом он открыл старые чаты. Пролистал вверх. Месяц назад. Два. Полгода.

«Я исправлюсь».

«Извини, больше так не буду».

«Дай мне шанс».

«Обещаю».

«Клянусь».

Одни и те же слова. Один и тот же рисунок. Сынмин старается неделю, потом срывается, пропадает, обижается, что его не поняли. А Чонин ждёт. Чонин верит. Чонин разбивается.

И сейчас — тоже самое. Просто слова красивее. Просто Сынмин научился писать длинные тексты про свои страхи. Но пройдёт ещё немного времени — и он снова забудет спросить «как ты?». Или пропадёт на сутки, потому что «заигрался» или «было плохо, не хотел тебя грузить».

Чонин закрыл старые чаты. Потом открыл новый диалог. Посмотрел на последнее сообщение Сынмина — тёплое, длинное, с эмодзи сердечка. И написал:

«Сынмин. Не звони. Я всё решил».

Он нажал на зелёную кнопку сам. Впервые за несколько дней.

Сынмин ответил после первого гудка. Как будто ждал.

— Чонин? — голос напряжённый, хриплый. — Что значит «всё решил»?

— Я не могу, — сказал Чонин. И удивился, как спокойно это прозвучало. — Ты писал мне четыре дня. Хорошие тексты. Чуткие. Я почти поверил. Но потом я вспомнил, что это уже было. Сто раз. Ты умеешь красиво писать, Сынмин. Но ты не умеешь — по-настоящему.

— Я умею! — Сынмин заговорил быстро, сбивчиво. — Ты просто не даёшь мне…

— Я давал. Полгода. — Чонин сжал телефон. — Я давал тебе шанс за шансом. А ты каждый раз делал мне больно. Не специально. Но факт. И я больше не хочу ждать, когда ты «научишься». Я устал быть твоей мамой, твоим психологом, твоим будильником. Я хочу быть просто собой. И мне без тебя будет легче.

Сынмин заплакал. Не так, как в прошлый раз — тихо, почти беззвучно, с прерывистым дыханием, от которого у Чонина самого сжалось горло.

— Пожалуйста, — прошептал Сынмин. — Ещё один шанс. Я всё понял. Я буду ходить к психологу. Я научусь. Я не хочу тебя терять.

— Я тоже не хочу тебя терять, — сказал Чонин, и голос всё же дрогнул. — Но я теряю себя. Рядом с тобой. Каждый раз. И это страшнее.

Сынмин говорил ещё долго. Сорок минут. Чонин засёк время, сам не зная зачем.

Сынмин плакал. Умолял. Приводил аргументы: «Я изменился за эти дни, ты же видел», «Я люблю тебя сильнее, чем ты думаешь», «Ты сам говорил, что любовь — это прощать».

Чонин молчал. Почти всё время молчал. Потому что если бы он открыл рот, он бы сказал: «Я люблю тебя. Приезжай. Давай попробуем ещё раз». И это было бы ложью. Потому что пробовать больше нечего. Всё уже попробовали.

— Хватит, — наконец сказал Чонин. — Я не намерен это больше терпеть. Правда. Я не слушаю тебя. Я не хочу тебя слушать. Всё, что можно было сказать, ты уже сказал.

— Чонин…

— Я заблокирую тебя.

Чонин сбросил звонок.

И не заблокировал. А написал.

— Доброй ночи, прощай.

Последнее прощай.

Он смотрел на экран пять минут, десять, полчаса. Ждал. Знал, что Сынмин напишет.

И Сынмин написал.

«Чонин. Я знаю, что ты меня не заблокировал. Спасибо тебе за это. За то, что ты всё ещё здесь — даже если только чтобы прочитать это сообщение.

Я не буду просить тебя передумать. Я уже понял — слова больше не работают. Я слишком много обещал и слишком мало делал. Ты устал. По-настоящему устал. И ты имеешь на это полное право. Я не злюсь на тебя. Я злюсь на себя.

Но я не могу тебя отпустить. Я знаю, что это звучит эгоистично. Ты скажешь: “Опять ты о себе”. Может быть. Но это правда. Ты — моё всё. И я разрушил это собственными руками. Зарылся в свои проблемы, забыл про твои, не спрашивал “как ты”, потому что боялся, что если спрошу, то придётся самому открыться. А я никогда не умел открываться. Даже тебе. Даже когда очень хотел.

Я буду бороться за тебя. Не словами — делами. Буду ходить к психологу, буду учиться говорить о себе, буду учиться слышать других. Даже если ты никогда этого не увидишь. Даже если ты меня уже удалил из своей жизни.

Я не требую от тебя ответа. Не жду, что ты простишь. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не сдамся. Я не смогу отпустить свою любовь. Даже если эта любовь больше не хочет меня знать. Потому что отпустить тебя — значит перестать дышать. А я ещё не научился этому.

Извини. За всё. За то, что не слышал. За то, что был ребёнком. За то, что ты плакал из-за меня. Этого больше не повторится. Даже если мы никогда больше не увидимся.

Я люблю тебя. И буду любить. Пока мое сердце не разрядится совсем.

Твой Сынмин. Навсегда. Даже если “навсегда” теперь в моей голове»

Чонин прочитал это сообщение. Перечитал. И ещё раз.

Плакал. Уткнулся лицом в подушку, чтобы не было слышно, хотя вокруг никого не было.

Он хотел ответить. Хотел написать: «Я тоже люблю тебя. Приезжай. Попробуем ещё раз». Но замер. Потому что знал — это будет ещё один круг ада. Ещё одна надежда. Ещё одно обещание, которое Сынмин, скорее всего, не сдержит. Не со зла. Просто потому что он такой. Сломанный. Тёплый. Эгоистичный. Любящий до безумия. Но не умеющий.

Чонин убрал телефон в ящик стола.

Открыл через минуту. Достал. Прочитал сообщение снова.

Не ответил.

А Сынмин на другом конце страны смотрел на пустой экран и уже придумывал, как будет писать завтра. И послезавтра. И через год.

Потому что он сказал правду: отпустить свою любовь он не сможет.

Даже если эта любовь теперь — только текст на холодном экране.