полевые цветы

По сигналу, весь отряд натягивает поводья, останавливаясь неподалеку от очередной статуи Барбатоса. 

Капитано рядом с тобой приподнимается в стременах, окидывая местность внимательным взглядом.

— Здесь и заночуем, — говорит он негромко, так что слышишь только ты, прежде чем поднять руку и скомандовать для всех. — Привал!

Дорогами до столицы Мондштадта ещё как минимум пара дней, но, когда ты, спешившись, поднимаешься на небольшой холм, вдалеке уже светятся шпили собора, пока крошечные, как рисовое зёрнышко.

— Мишаню с Людой наконец увидим, — мечтательно тянет Игорь, спешившись рядом с тобой, чтобы тоже посмотреть на город вдали. — Они как-то были в увольнительной, так я на миссии был, пропустил их.

— Сколько они уже там базируются? Года четыре? — ты незаметно потираешь ноющее бедро — старая рана не даёт о себе забыть.

— Да все пять скоро, — Игорь открывает рот чтобы сказать ещё что-то, но его прерывает голос из-за спины, требующий, чтобы вы перестали ошиваться без дела и помогали ставить шатры. 

Пока руки работают, твои мысли витают где-то далеко, взбаламученные тёплым ветром владений Анемо Архонта. Ты, привыкшая к суровости Снежной, где зима бушует девять месяцев в году, а настоящее лето, пусть и пёстро-красочное и душистое, заканчивается быстрее чем успеваешь им насладиться, всю дорогу не можешь наглядеться на бесконечные изумрудные холмы Мондштадта, нежащиеся под высоким, невероятно синим небом. 

Когда вы заканчиваете обустраиваться, и солнце начинает клониться к закату, ты подходишь к Капитано.

— Командир, разрешите отлучиться из лагеря? — твой вопрос заставляет его чуть наклонить голову. Под шлемом не видно выражение его лица, но ты чувствуешь на себе внимательный взгляд.

— Разрешаю, адъютант, — наконец рокочет он в ответ. — Но чтобы вернулись до сумерек.

— Есть, командир! — ты отдаешь честь и, стараясь не выглядеть слишком в спешке, ретируешься. 

Бросив свои вещи в шатре, ты поспешно спускаешься с холма и, оказавшись на достаточном расстоянии от лагеря, с совершенно детской улыбкой падаешь спиной в высокую, мягкую траву, раскинув руки и глядя на бесконечную синеву, по которой несутся лёгкие облака. Луговое разнотравье окутывает тебя мириадом лёгких цветочных ароматов, в которые вплетаются запахи травы и земли.

Повалявшись немного, ты садишься — высокая трава скрывает тебя почти полностью, едва макушка торчит — и начинаешь срывать цветы и длинные стебли вокруг себя, для пущей сосредоточенности закусив травинку.

На тебя падает тень. 

— Тут даже трава на вкус другая, — не поднимая глаз от своей работы сообщаешь ты.

Капитано хмыкает в ответ.

— Я не буду спрашивать, зачем ты её пробовала в Снежной, мой свет, — рука в тяжёлой латной перчатке ложится тебе на макушку, ерошит волосы бережно, и ты жмуришься довольно. — Нравится тебе в Мондштадте?

Ты киваешь, выглядывая из-под его руки.

— Очень, мой командир, — и вцепившись в рукав, тянешь его к себе. 

Капитано опускается рядом с тобой в высокую траву, чёрно-серебряный силуэт на фоне изумрудного разнотравья. Закатное солнце высвечивает металл на его шлеме золотом и бронзой, отбрасывая блики, когда он наклоняет голову, чтобы посмотреть, как твои пальцы ловко переплетают стебли цветов вместе.

— Ты опять хромаешь, — его слова заставляют тебя вздохнуть и сжать губы, перекатывая травинку между ними. 

— Мы в седле уже несколько дней кряду, тут кто угодно начнёт ходить враскорячку, — отзываешься чуть недовольно, больше пытаясь убедить себя, чем его, если быть откровенной.

Лёгкий шелест и звон металлических соединений — и латная перчатка падает в траву между вами. Широкая, мозолистая ладонь ложится тебе на бедро, накрывая сквозь ткань галифе россыпь бугрящихся шрамов, и ты невольно вспоминаешь, как эта же рука сжимала твою, крепко, но бережно, вспоминаешь запах крови и спирта, ужасную боль и свои жалобные вскрики, прорывающиеся сквозь стиснутые зубы. Тебе приходится помотать головой, чтобы отогнать непрошеное видение прошлого и вернуться обратно, в тихий Мондштадтский закат.

Рука Капитано поднимается чуть выше по твоему бедру и он подцепляет двумя пальцами анемо глаз бога, надежно притороченный к твоему поясу.

— Ты могла бы остаться здесь, — негромко предлагает он. — Перейти в группу, что базируется в отеле Готт-

— Нет, — перебиваешь ты, совершенно не по форме, разворачиваясь к Капитано всем телом и глядя в черноту его шлема, откуда на тебя смотрят яркие, ярче синего неба над вашими головами, глаза. — Ни за что.

— Мой свет, — рокочет он почти укоризненно, но ты упрямо мотаешь головой.

— Моё место рядом с тобой, как адьютанта и-, — невольно запинаешься, прежде чем  продолжить. — И больше. Плевала я на шрамы, и на хромоту, и на долгие походы, и на недели в седле — я лучше проведу двадцать лет в вечной мерзлоте, но с тобой, чем-

Твою тираду прерывает короткий, звучный хмык — недовольный, но не раздраженный по-настоящему — и ладонь Капитано касается уже твоего лица. 

— Ты же знаешь, что я могу тебе просто приказать? — спрашивает он. Ты трёшься щекой об его мозолистые пальцы, прикрывая глаза.

— Знаю. Но ты не прикажешь, — отзываешься ты и нахлобучиваешь себе на голову готовый венок, полный местных полевых цветов. — Тебе без меня будет скучно. 

Капитано хмыкает вновь.

— Ты, мой свет, насколько я помню, мой адъютант, а не шут, — отмечает он и свободной рукой стаскивает с твоей головы венок. — Развлекать меня не входит в твои обязанности. 

Прежде чем ты успеваешь запротестовать, он осторожно водружает венок на себя, поверх шлема.

— Но не могу сказать, что у тебя это плохо выходит.