поезда

в такси ехали молча. 

пожалуй, в большинстве случаев, девять из десяти таксистов оказываются разговорчивыми сорокалетними мужчинами, прикрывающимися наличием некоего бизнеса за спиной и полной свободой в своих действиях. на самом же деле — это самый откровенный крик о помощи человека, просиживающего свои годы на истершемся сиденье и порой переключающего радио волну с русской попсы на русский рэп. безвыходная ситуация — как для таксиста, так и для вынужденных слушать это мракобесие всю поездку пассажиров.

арсений сел спереди, и это, казалось бы, обыденное действие поставило жирное троеточие в их ссоре, судя по всему, теперь продлившую платную подписку на всю дорогу до Москвы. восемь часов трястись в поезде с человеком, который тебя ненавидит — джекпот, ничего не скажешь.

антон поскреб кончиком ногтя облупившуюся кожаную вставку на сидении, несколько раз пытался считать машины за окном, но сбивался на десятой, ибо голова начинала кружиться и к горлу подкатывал неприятный комок тошноты; такой липкой и вяжущей, как хурма — не выплюнуть и не проглотить. мерзко. оставалось только зябко потирать руки, как готовящаяся к приземлению муха, да стараться сосредоточиться на собственном дыхании. 

нестерпимо хотелось курить.

серый Петербург провожал унылой улыбкой и снегом, заполонившим все улицы и проникшим даже в самые ранее плотно запахнутые трещины. погода капризничала и словно не могла сама понять свои чувства — когда на душе буран, единственное, на что ты способен, так это изничтожать все, что находится у тебя на пути. а на пути были люди, улицы, фонарные столбы и машины-тараканы, бегающие по своим делам.

антон бросил скучающий взгляд на ровную спину перед собой и тяжело выдохнул, не имея возможности ни слова вымолвить, ни дотянуться пальцами до плеча. 

виноватым он себя не чувствовал, хотя, наверное, должен был. пожалуй, все-таки должен. но если и так — почему не чувствует? 

поездка в такси занимает ровно двадцать восемь минут. антон смотрел на затемненный экран телефона каждые секунд тридцать, будто время могло его услышать и ускориться. как было бы наверное здорово — перескочить неприятный диалог, обойти боком сдачу важного проекта, остаться зрителем в тревожные моменты и не переживать их с таким рикошетом в лицо, как будто давно забытый бумеранг неожиданно решает перестроить маршрут. было бы в разы проще не продумывать заранее слова, которые должен сказать, интонацию, просчитывать поступки и впоследствии отвечать за полученные результаты.

исключительно смеха ради хотелось сидеть и тыкать пальцем в экран, видя фигуру своего персонажа, и кричать на весь зал «переиграно», или «раздул проблему из мухи», или «да соберись, тряпка, и начни уже этот разговор!».

надо бы. но язык словно приклеился к нёбу, а в голове все примялось под тяжестью главного вопроса:

в чем он провинился?

//

таксист кособоко пришвартовался у вокзала, напоследок резко притормозив, и молча сопроводил взглядом выскочившего с переднего сидения арсения, что-то угрюмо пробормотав в усы. антон извинился за своего «друга», добавив к вышедшей сумме лишнюю сотню рублей, и выполз в свет следом за мужчиной, в мгновение ока теряя все тепло салона и запахивая куртку сильнее. 

попов уже показательно катил свой черный лаковый чемодан ко входу на вокзал, тряся тяжелой сумкой на плече и рассекая толпу народу не оглядываясь. в багажнике, обиженно свернувшись, лежала одинокая поклажа шаста.

антон схватил полупустую ношу, аккуратно закрыл багажник и взглядом проводил срывающегося с места таксиста. из-под колес во все стороны полетела грязная вода и слякоть. для мужчины в списке клиентов была поставлена очередная галочка, и больше они не встретятся. зато потом, возможно, он расскажет своим друзьям или семье о двух пассажирах, напряженно молчавших всю поездку и нервно переглядывающихся в зеркале заднего вида. 

шастун переложил ручку сумки из одной ладони в другую, достал из заднего кармана джинс телефон и, сверившись со временем, последовал по призрачным следам за арсением, уже растворившимся в дверях вокзала.

суета поглощала мгновенно. 

словно муравьи, люди носились туда-сюда, не находя места своему волнению и истрепавшимся нервам. из-за царившего гула даже близко стоящие родственники повышали голос и кричали, дети неловко топтались в проходах, а особенно медлительные индивидуумы вызывали всеобщую ненависть у всех остальных стоящих в очереди. арсений затерялся где-то в этой толпе, и антон сглотнул подступающую панику, ибо хотел хотя бы глазами всегда держаться за знакомый силуэт. 

быть одному в этом мареве до жути дискомфортно.

без проблем пройдя контроль и предварительно подготовив фотографию билета на телефоне, шастун, не задерживаясь ни у одного кафе или магазинчика, сразу устремился к поездам. в большом зале вокзала все будущие пассажиры словно выдыхают, и обстановка совершенно меняется, окутывая некой пленкой томительного ожидания. в большинстве своем люди боятся опоздать и приезжают заблаговременно, по итогу отсиживаясь на узких лавочках и снуя из одного угла зала в другой, как загнанные в клетку дикие животные. но при этом сохранялась особенная атмосфера сплоченности и понимая — постепенно волны осознания накатывали и окутывали дымкой покоя всех, кто выбегал из-за дверей сразу после осмотра багажа.

отовсюду пахло кофе, свежей выпечкой, немного пылью вперемешку с цветами и жареной картошкой. 

а когда перед глазами возникли полусонные поезда, дремлющие в предвкушении своего длительного забега, весь клубок запахов разом развязался, оставляя лишь звуки хрустящего под ногами едва выпавшего снега и оповещающего об отправлении невнятного голоса девушки. на перроне при этом царила застывшая тишина, словно ее можно было снять с паузы и вновь запустить бешеный ритм жизни. но палец лишь дрожаще замер над кнопкой включения.

антон закинул сумку на плечо, оглянулся и поднял взгляд вверх — на табло с информацией об отправке. совсем недавно объявили посадку на их поезд, и, судя по всему, арсений воспользовался такой удачно выпавшей возможностью. мужчина закусил губу, ибо сомнения сгрызали изнутри со скоростью догорающей спички. пойти на попятную первым или дать попову понять, что он не собирается выклянчивать себе прощения — оба варианта звучали глупо; хотелось просто поговорить и обсудить всю ситуацию от начала и до конца. но, в то же время, задетая гордость шептала на ухо заветное слово:

подожди.

антон почувствовал, как отодрал зубами тонкую кожу на губе и, морщась, развернулся на пятках, держа путь к своему поезду. 

// 

узенькое купе навевало воспоминания, захлестывающие огромной волной и сбивающие с ног при входе в раздвижные двери с зеркалами. в коридоре слышалась толкотня и раздраженные шепотки пассажиров с огромными сумками, перегораживающими проход остальным. люди неизменны в своей ипостаси — антон убеждался в этом с каждым днем все сильнее, кидая сумку на свою нижнюю полку и стараясь не подавать виду, что внимательный взгляд арсения из-за экрана телефона буквально прожигает дыру в его плече.

восемь часов. звучит как приговор на пожизненное заключение в карцере. 

в купе стоял пробирающий холод, но совсем скоро двери в вагон закроются, и маленькая комнатка наполнится теплом дыхания и располагающей для диалога обстановкой. антон сам не понимал, зачем тянуть кота за яйца и мусолить их не то спор, не то ссору дальше — везти в Москву эти загнанные от обиды взгляды и отстраненность не было никакого желания.

это очень странное чувство — когда близкий человек в эмоциональном порыве обрубает к себе все подступы, сжигает мосты и машет средним пальцем с другого берега. и сколько бы ты не тянулся — тщетно. он закроется в своем лесу, темном и почти непроходимом, будет держаться особняком и понижать градус в комнате до тысячи минус семь, ибо его задетое эго расползется огромным пятном по периметру всего пространства.

в этом был весь арсений. и антон не мог не признать, что любит его любым. бывали конфликты и похлеще, но отношения — они ведь как карточный домик. бесполезно пытаться склеивать их клеем или скотчем — так только быстрее развалятся, не имея свободы в своем фундаменте. что-то неизменно ломается, рушится на куски и возводится впоследствии вновь; однако на одну ступень выше. антон не оптимист, тем более не романтик, а главное — не идеальный человек. он и сам это прекрасно осознает, даже, наверное, чересчур преисполнился в познании. но в этом и есть суть — ошибаться, ошибаться и вновь ошибаться, чтобы в какой-то момент взять грабли за шкирку и прополоть ими весь свой накопленный опыт.

все налаживается. порой, для этого нужно чуть больше времени.

поезд тронулся. антон почувствовал легкую вибрацию, поняв, что неосознанно провалился в мысли, уткнувшись взглядом в окно. по перрону бежали люди с чемоданами, видимо, опаздывая. забавно, что в подобной ситуации они улыбались. эти копуши могли пропустить свой поезд, но почему-то топча снег под ногами и чуть ли не падая на бегу — смеются.

шаст бросил мимолетный взгляд на арсения. тот тоже проследил за этими опоздунами, и на губах его застыла слабая улыбка. антон шумно выдохнул через нос, почувствовав неприятное жжение в груди, и, закинув ноги на кушетку, уткнулся в телефон.

отъехали тоже молча. поезд набирал скорость, торпедой вылетая на свободу, словно первая ракета отправляется в космическую пустоту и неизведанность черной пустыни.

//

антон всячески старался отвлечься от гложущих мыслей — как назло на пальце недавно появился заусенец, и задумчиво соскребать его было единственным действием, что вводило в некое подобие транса.

в коридоре периодически слышались шаги других пассажиров, смех и даже разгорающиеся угли диалогов. пожалуй, знакомиться в поезде, воняя на весь вагон заваренным дошираком — самое романтичное, что можно было лицезреть в жизни. шастун ухмыльнулся.

смотреть в окно было невозможно по двум причинам: выглянувшее солнце отражалось на белом полотне снега, сверкая и переливаясь на спящих сугробах, слепя глаза, да и в принципе вид на замолкшую и неподвижную природу навевал тоску. что за окном, что в их вагоне — мертвая тишина. 

антон бы лег спать на весь этот промежуток времени, но либо ему придется ютиться на узенькой кушетке в позе эмбриона, либо проводить в дорожных условиях операцию по укорачиванию ног. 

спустя час арсений безмолвно захлопнул томик какой-то книги, снял очки, оставив их на краю столика, приоткрыл раздвижные двери и тихо юркнул в коридор. опять даже не оглянулся. 

антон показательно не обращал на него внимание, но почувствовал, как предательски начали потеть ладошки. однако гордость не позволила бросить попову в спину вопрос, куда это он направился.

вместо этого шастун схватил кофту и на остановке вышел глотнуть воздуха. то есть покурить.

лучше после этого не стало. антон продрог, обморозил пальцы, промахнулся мимо мусорки и еще две минуты стоял над увязающем в снегу бычком от сигареты. подумал, что сравнивать себя с этим огрызком — последняя капля отчаяния, и вернулся в вагон. в голове огромной ложкой размешивалась каша с комочками из гнева и тоски.

но по возвращению в купе на столике, неудивительно, возник пластиковый стаканчик с кофе арсения и, удивительно, кружка горячего чая у места антона.

поезд вновь тронулся. лед — тоже.

//

— я на следующей станции выйду на улицу. размяться хочу

антон резко дергается, отчего наушник выпадает из уха и летит кувырком прямо на ворсистый ковер. прошло еще три часа. стемнело. мужчины проводили закат под мерное постукивание колес и еще несколько остановок, шествующих друг за другом как на параде. какие-то пассажиры уже покинули ряды и сняли с себя статус попутчиков, отчего постепенно становилось все тоскливее. создавалось эфемерное ощущение, что они во всем вагоне вдвоем, и из-за этого молчание приобретало уже другой оттенок — какой-то внеземной и абсолютно лишний в глухой темени. раньше хотя бы чувствовалось присутствие живой души за стенкой.

на столе ютились уже две кружки для чая. арсений на одной из остановок принес себе только наполненную и для шаста — повторно. он никак это не объяснил, просто сделал.

поэтому когда впервые заговорил с их отъезда из Питера, мир словно пошатнулся. антон бы никогда не подумал, что молчание близкого человека может так сковывать все мышцы и поддерживать нерушимое присутствие напряжения за спиной. мужчина непроизвольно улыбнулся, уже было настроившись на диалог, но поезд резко затормозил и стих, словно разом окоченел и примерз колесами к рельсам.

арсений вновь захлопнул книгу и вышел. антон взял ее со стола и понял, что тот за три часа продвинулся на пять страниц.

шастун схватил свою кофту, даже не заметив выпавшие по дороге сигареты, наспех захлопнул дверь их купе и, чуть не сбив с ног девушку, возвращающуюся из соседнего вагона, выпрыгнул в холодные сумерки.

было зябко, неприятно, промозгло и серо. облака плотно окутывали небо, и снег ложился на все девственно-чистые поверхности, одеялом укрывая от ветра и заботливо погружая в приятное забытье. антон выдохнул в воздух клубок застрявшего в горле пара и натянул по самые кончики пальцев рукава легкой кофты. 

навстречу ему уже шел арсений. мужчина возник из-за стены снегопада, словно снежный человек, осматривающий свою территорию в поисках нарушителей его покоя. а когда заметил шастуна, дрожащей тростинкой стоящего посередине станции, ускорил шаг, а потом и вовсе побежал, чуть ли не врезаясь в антона.

в глазах напротив разыгралась такая буря эмоций: удивление, негодование, облегчение и, главное, нерушимая никакими глупостями нежность, что арсений почувствовал себя лишним. виноватым.

— господи, закрылся, как улитка в своей ракушке, — попов даже не успевает ничего возразить, как антон прижимает его к себе и так отчаянно стискивает, что внутри что-то ломается. высокая-высокая плотина падает в считанные секунды, оставляя после себя бурный речной поток из обиды, спрятанной на самом дне в сундуке.

— ты поступил мерзко

— я знаю, — шастун не отстраняется ни на йоту. они наверное похожи на двух снежных баб, по ошибке детей слепленных вплотную. — нет, я понял это, прости

— и ты

арсений в ответ обхватывает плечи антона и стряхивает с них быстро скопившийся снег. фонарь над головой озорно подмигнул. поезд фыркнул, кто-то прокричал об отправке через две минуты. шастун пах сигаретами, хвоей и жвачкой с арбузом. 

— боже, я идиот, — арсений признается нехотя. гордость. 

— мы оба, пожалуй, — антон отпускает его, но не отходит. — а еще у одного из идиотов нос красный

— тогда он уже олень, — задумчиво протягивает арсений, волоча шаста за собой в сторону поезда, вот-вот готовящегося оставить их обжиматься на безлюдной станции.

— не льсти себе, — слышится приглушенное бормотание за спиной, а в купе — очередные объятия. 

— соскучился, — все, что и говорит антон, прикрывая дверь и оставляя их разговор между двумя полупустыми кружками с остывшим чаем, книгой, с закладкой в виде чека, одиноким сумками, кинутыми под лавки, и касаниями, как после долгой разлуки.

//

арсений захлопнул дверь. захлопнул с такой силой, что вибрация прошлась будто сквозь антона, задевая все его натянутые после ожесточенного спора струны.

идиот. он идиот.

мужчина устало садится на отодвинутый в пылу конфликта кухонный стул и где-то с минуту просто вслушивается в тишину. воздух словно наполнился электричеством и разом взорвался, оставляя после себя дым, неприятно расползающийся в каждый угол кухни. под холодильником валялся криво улыбающийся магнит, невольно ставший слушателем и зрителем глупости, повлекшей за собой такие последствия.

антон не хотел искать себе оправданий, но вопрос «какого черта?» пульсировал в висках и отдавался в кончиках пальцев, нервно сжимающих телефон с недавно открытыми билетами на два места в плацкарте поезда Москва — Питер.

да, не посоветовался, да, возможно, поторопился, но стоило ли разводить из-за этого такой скандал?

шастун встает, чувствуя, как голова наливается свинцом, и что-то неумолимо скребется в самом горле; он идет собирать сумки, когда дверь в квартиру вновь открывается..