поэма «Ноябрь»

Былинные степи,

Труха очерневших домов,

Южане невывезенные, их прищур морщинистый,

Наводчики и цыганьё,

Деды, гимнастерки советские,

Колодцы,

Во флягах ледяное питьё;

Кому эти даты вписать,

На каком сквозняке их выжечь,

Чтобы пот солёный ощерился по губам,

И кому рассказать про тех,

Кто выжил?

Нежит свет жестяной

Поселковых сараев вымя,

Хлеб плесневелый запью водой,

У поэмы должно быть корабельное имя,

У меня — позывной.

II

Осень глуха на любовь,

На негу собачью,

Пехота шла вдоль посадки,

Мужики —

Тепло в перчатке,

В сердце — солома;

Долго шли,

Перевалочными пунктами,

Захваченными деревнями

Из оловы,

На себе тяга, как воловая;

Гремит артиллерия,

Солнцепёки гремят

Непросыхая.

Так во фронт окунаясь,

Гортанишь слова подязычные,

И — всё горе донбасское,

Всё война

Без конца и края,

Льдом покрытая каска.

III

Когда закидывали фосфором,

Травили, как крыс, газом,

Они поднимались и шли

По приказу.

Сдавали позиции и наступали на них же,

Такая осень,

Где деревья от плесени взрывов рыжие,

Кременские дома, подвалы,

Обелённые хаты,

Здесь я дрался и получал по лицу,

Здесь учился военному делу,

Ходил на штурм,

Здесь второпях приводили,

Допрашивать пленных,

(в двадцать втором —

Лишь патриотизм тёк в новобранческих венах)

Здесь барыжили ханкой,

Помогали едой местным,

Что позже

Сливали наши координаты;

По несколько месяцев ждали зарплаты,

Эти былинные степи,

Эта былинная русская хтонь,

Распыленные касеты

— мину увидишь, не тронь —

И вся жизнь, как подтверждение,

Что суть её

Чёрная грязь под ногами,

Любовью

Взъетое добела пламя.

IV

Было утро, купчая бумага отпускная,

Буду в конце августа, родная,

Хотя не верится,

А договор контрактный

Прошлой зимой истёк;

Я снова на позициях, чумную пыль вдыхаю,

Хотя душа раскручена, как мельница;

Письмо твоё державною строкой,

По буквам перечитанное,

Всегда мне помогало справится с хандрой;

Как римский щит

Она закроет тело, пряча от худого;

Ведь легче жить, когда

Как колыбелью, слово

Вращается над нами.

Где чёрствая патетика претит,

Там не видали грязи фронтовой,

Любви к одной

Сквозь сотни киллометров M-4

В России.

V

Пишу без конца,

И невидимыми строками прикасаюсь,

Как к золотому орлу тринадцатого легиона,

К тебе,

Сидящей в Москве

В небоскрёбном офисе, что приблизившись,

Я боялся в него заходить,

К тебе,

Полной, как озеро торфом,

Немецкой поэзии,

Римской трагедии

И русской любви;

Горизонтальной строчкой ловлю

Эти запахи уцелевшие,

Зашуршавший ветер

И гильзы летящие,

Как никогда и никому объясняюсь,

Тебе,

Между глазным кровоподтёком

И чёрным зрачком,

Что буду верным,

И, с волнением застрявшим

Между горлом и нёбом,

Встречу тебя на набережной у Москвы-реки,

Приехав в короткий отпуск,

Надену парадку,

Отыщу ларёк цветной

С неуверенностью мальчишьей попрошу завернуть букет,

Так как в юности не было денег,

Где будут лобелия, гортензия и пустоцвет

Спрячу в подсумок брони военник,

И буду уволен по приказу

От какой-нибудь даты.

VI

Он умирать не хотел,

Он хотел жить,

На верхних нарах сопел,

Рванью на поле смотрел,

Сыпались — вроде цинга —

Грязные, желтые зубы,

Нерв оголялся до дна,

Дряблые руки, теплея,

Землю гребли задарма.

Он не один, командир,

Пенсионер из ФСИН,

Средних высот бизнесмен,

Пенсионер МВД,

Пенсионер из УГРО

И т.д и т.п.

Я здесь такой — один,

Если умрут, то кто

Будет отчизны сын?

VII

Я шепчу губами засохшими

И копчу на проталины льда,

Что разбросаны куцые гроши

Для него, для тебя, для меня

Чую, сгинут морозы извозичьи,

Да оставят краюху тепла,

Как целебные скатерти горничных,

Как топлёная в дёснах халва.

VIII

Вечный ноябрь никогда не кончится,

На иждивелой траве — молочница,

Дым вертоухий на мягких губах,

Словно резная игрушка,

К фронту бреду, будто бы в кандалах

Сжатых в игольное ушко,

Под ноги, под ноги,

Не пропусти,

Словно бы колики

Вши подземельные;

Словно бы тройка Свиридова — вьюга;

Быт, как вода сочинённая от тоски —

Бесцельная и упругая.

«Стой, пацаны» — здесь ещё поворот,

Видишь тропинка натоптана;

Солнце краснит, как брусничный компот,

Продолговатое горло.

IX

Как хохлы, отступая, вешали,

Тувинцев контуженных на суки,

Ночь была, словно оружие ветошью

Прочертили две пыльных руки,

Умирали от польских наёмников,

Что стояли как заградотряд,

Лесполосы остроугольные

Были стёрты тогда до пят.

Артиллерия резала выселки:

Корректирование — огонь;

Мы ловили команды искоса

От полковников; радиохтонь

Заглушала разрывы близкие,

Как сгребённая кучей толпа,

Пробегала прицельные риски

И терялась в проталинах рва.

Наступая в лесное горлышко,

Давишь соль на губах и мандраж,

Когда кроют, то мелким пёрышком

Залегаешь в чужой блиндаж.

Все мы — дети Господние, мученики,

Обелённые с двух сторон,

И усопших везут попутчиками

Офицеры до похорон,

Чтобы там отдохнуть от смерти,

Смерть везя на безлюдном борту,

Из Ростова по всей России

В Чебаркуль, Ленинград, Кострому.

Фронт гремит, полыхая медью

И железом калёных стволов,

Это чёрные плачат лебеди

Покидая город Ростов.

И они, отступая, минировали

И минировали, что могли,

Паутинкою, паутинкою

Погибших, еду, рюкзаки,

И тропинки в отколотом мире,

Реки мёртвые, берега склон —

Я увидел, как ты открыла мне

Оба глаза, чтоб выцвел сон,

Оба глаза, два глаза, оба —

Чтобы я никогда не уснул.

И земля их, прощая, лопала;

Целовала в разрезы скул

X

По сапогам пронежил холодок;

Скупой на слово, жаркий до молитвы,

Больного леса плесневелый вдох,

Стволы давно сгорели, перебиты;

Я с ним дышу, качаюсь между сном,

И сутками невыжатыми драюсь,

Твои глаза и керженский восход

Потерей отуманенный, родная —

Тягучие подвалы, плесень, ливни,

Оружие покрыто желтизной,

Осколок возле ног твоих остынет

Кровоточа, как рана над губой,

Нам вброд не надо, мы осядем между

Заваленных домов пересидеть

Огонь, что льётся, словно с неба вечность,

Как вспененная, кожаная плеть.

То волчьими, то вскрытыми путями,

Под ночь глухую вывернув — летит;

В сгущённой украинской блядской яме

Молиться и молитвы не найти.

Я вижу столб, снега, фонарный плевел,

Заброшенные в небо якоря,

Остановился, значит, ты — потерян

Навечно в перемолотых степях.

Табак сухой, душа — уже на вынос,

Нас кроют и вбивают под землёй,

Разрыв, разрыв: нас пламенем накрыло

За смолотой, открытой пятернёй.

Я шёл годами к чёрным пепелищам,

К разрушенным деревням, городам,

Херсон, Диброво, Сумы и Гатищи,

По ротам и раскрытым головам,

И заблудился в поисках и жатве,

Когда зыбится в кровь адреналин,

От радости до полного упадка,

Я чувствовал, что в страхе не один,

Что в горести побед и поражений,

Есть острая и вечная струна,

Натянутая в огненной геене,

Несущаяся в райские врата;

— икона плачет в белизне засветов,

Израненых, ползущих в синеву;

Ты ближе, чем распоротые ветры,

Гуляющие смертью по холму.

2025