pod wełnianym kocem

Я проснулся за два часа до будильника невыносимо усталым и не смог заснуть снова. Борис ещё спал, откинув одеяло с дивана, - он настоял на том, чтобы я спал в его комнате и упертости Павликовского можно было только позавидовать. 

Антверпен казался спящим, но сказать об этом городе хоть что-то наверняка трудно. Я взял пачку сигарет и зажигалку с прикроватной тумбочки и, открыв окно, закурил. На зимнем, немного морозном воздухе сигарета все никак не хотела гореть и мои дрожащие после сна руки ситуации не помогали.

Стоя в пустой комнате, окруженный предрассветным мраком, далеким светом фонарей и городским воздухом, смешивающимся с дымом сигарет, я понял, что уже давно во сне не видел маму.

Было ли это влияние новых таблеток, выписанных психиатром, или так на меня влияет сложившаяся ситуация, я не знал. Я был словно на новой, чистой странице, которую следует начать, как и все предыдущие, но первое предложение все не дается.

Спокойствия, долгожданного и топкого, как шерстяное одеяло — укрываться которым мы с Борисом любили, включая очередной фильм по ТВ и распивая бурбон из бара, — я не ощущал. Моя жизнь и я существовали словно отдельно, но в редкие минуты, обнимая Бориса одной рукой на узком диванчике или прогуливаясь с ним по берегу серебрящегося в горизонт моря и перекидываясь ничего не значащими колкими фразами, я ощущал себя единым целым с нашей маленькой хрупкой вселенной.

— Поттер, ты чего?

В дверях стоял Борис. Он потирал щеку рукой, борясь с сонливостью, его спутанные черные вихры волос смешно торчали как у взъерошенной, перепуганной птицы, и я не мог не улыбнуться ему.

— Pridurok, если любишь болеть, иди погуляй на улице без пальто, зачем меня морозить? — он, притворно ворча, прошлепал босыми ногами через комнату и, когда я выкинул окурок в окно, Борис его закрыл.

— Помяни мое слово, выхаживать тебя второй раз я не собираюсь.

Он был теплый и пах пуховым одеялом и ощущением дома.

Я не удержался и, подойдя вплотную, уткнулся носом ему в плечо — из-за нашей разницы в росте поза вышла неудобной, но мне было все равно.

— Я не хочу уезжать, — признался я куда-то в его ключицы хриплым полушепотом и Борис успокаивающе погладил мою руку.

— Durak ты, Тео, — просто ответил он и мы оба замолчали, но не от того, что говорить было нечего (сказать друг другу нам всегда хотелось многое), а потому, что слова были не нужны.

До самолета в Нью-Йорк было пять часов.