побег

Пить хочется — жуть. Но в потной ладошке только пластиковая литрушка «Колокольчика», который колется пузырьками газа в носу и выкристаллизовывается сахаром на языке. Сладкий, пиздец. Надо было брать минералку, но теперь в кармане только дырка.

Дима спускает ноги в полярное «Колокольчику» море — пиздец солёное, — и, сощурившись на закатное солнце, красное, как яблочный бок, пересчитывает веснушки на Олежином носу.

Они сбежали. В «Волне» сегодня день открытых дверей, и родители, сославшие чадо на каторгу ежедневных трехнедельных утренних зарядок, закаливаний и ЛФК, могут его навестить и притащить запрещёнку. Не успевшие соскучиться дети накидывается на размякшие на тридцатиградусной жаре «Сникерсы» с «Марсами», сухарики «Три корочки» и пузатые бутылки тёплой колы.

К Олеже, само собой, никто не приехал — родители в Питере. К Диме тоже, потому что мама уже нянчится с первыми внуками, да и вообще — его сюда, ко Христу за пазуху, в лагерь на базе санатория-профилактория, сплавляют уже не первое лето. Кричалки, и оригинальные, и матерно-исковерканные, уже давно отскакивают от зубов, дискотечный репертуар успел набить оскомину, на запястьях оставленные волейбольным мячом синяки. Знакомые вожатые с голубыми треугольничками нашейных повязок из года в год провожают его из отряда в отряд, поднимают по иерархической лестнице от молокососов до "старшаков". Сейчас он в третьем, ему четырнадцать, и на лагерной территории не осталось ни одного камня, который бы он ни пинал.

Дима солнцем пропитан по самую маковку, облизан с головы до ног бронзовым загаром, и Олежа на его фоне — блеклое питерское привидение, которое привыкло к низкому свинцу неба и промозглому ветру с Финского. 

Медички, которые проводят осмотр детей перед определением их в группу здоровья, таких, как Душнов, называют либо "рахитничек", либо "дистрофик", это Дима тоже уже успел выучить, насмотревшись на сотни таких тонких-звонких на медосмотрах. Ни то, ни другое не является реальным диагнозом, просто какие-то слегка оскорбительные медицинские жаргонизмы. Диме вот кажется, что Олежа вполне себе красивый, даже если "дистрофик". 

Он выше сантиметров на пять, угловатый и бледный — солнце съедает его, как снег. Плечи у него вечно сгорают до раскаленной красноты, и Дима мажет ему их сворованным из столовки кефиром, что выдают на полдник. Сметана — это только на обед с борщом, но не каждый день.

Он умный, по-ботански умный, что ни спросишь — всё знает, но на загадку про две дыни ответить не смог, не знал речёвку про "Еду на танке, вижу корову…" и анекдоты рассказывать совершенно не умеет. Самое смешное в его анекдотах — это то, как он маты проглатывает или пытается заменить на что поприличнее. 

Он боится в играть в вышибал, не умеет в футбол и плохо плавает, но зато как венки с девками плести или в шахматы рубиться с каким-то стариканом из санатория — это он первый. Сидит с Димой рядом, пока тот насилует престарелую расстроенную гитару, вожатскую и единственную на весь корпус, которую можно брать детям, потому что не жалко. Пальцы ему на грифе выставляет, что-то с видом знатока трет про нотную грамоту.

Дурацкий, короче, какой-то, но Диме нравится. 

Чем больше семейных хэтчбэков парковалось за выкрашенными в синий воротами, чем больше набитых сникерсами пакетов шуршало по комнатам, тем кислее становилась Олежина веснушчатая морда. Дима предлагал в дурака с мелкими, чтобы обуть их на полдничные коржики, предлагал научить делать "солнышко" на качелях, в мяч погонять, даже залезть в заброшенный корпус, где, разумеется, судя по слухам кто-то сдох самой страшной смертью, но Олежа ни в какую. И вариант один остался — смотаться.

Вылезли через дырку в заборе, пока накефиренные полдником вожатые пожимали родительские руки и на отъебись рассказывали про поведение доверенных им чад. Диме тут, на запретной территории свободы, тоже знакома каждая тропинка до ближайшего сельского магазина. Там сиги даже пятилеткам продают, так что и он своей пачкой вонючего Петра обзавелся. И «Колокольчиком».

— Вернуться, может? — лепечет Олежа, оглядываясь на уже невидимый за пересеченным холмиком дырявый забор. Глаза оленьи, интонации всё те же самые, ботанские. Дима в школе таких не жалует, вообще-то — не щемит, конечно, но руку подает только перед контрошами. А этот… свой какой-то. Трогательный, что ли. 

— Ссышь? — Дима лыбится, с важным видом матерого куряги сует сигарету между зубов, насилуя фильтр.

— Да просто хватятся, потом получим.

— До ужина не хватятся. Больно мы нужны кому.

Дима по пути мучает колоски каких-то сорняков, а заодно и Олежу со своим "угадай, петух или курица", сигаретный бычок закапывает в вырытой ногой ямке в песке. Ловит Олежу за локоть, когда тот чуть не валится с крутой насыпи, потому что забившийся в шлепок камешек координацию подпортил.

Когда вышли к морю, лепетать Душнов перестал. Завис, глядя на бескрайнюю синеву, даже остановился мандеть на Димины сигареты. Солнце — как с картинки детской книжки, раскаленным шаром погружается в нестройные волны.

— Не «Девятый вал», вроде, чё прилип? Каждый день на пляж ходим, — Дима решает козырнуть знаниями — их с классом в прошлом ноябре на выставку репродукций Айвазовского таскали.

— Красиво, — просто отвечает Олежа с какой-то немного виноватой улыбкой.

Дима смотрит на него, на курносый нос в летних веснушках и загнувшуюся от соленого воздуха черную прядку у виска, и кивает, подтверждая: 

— Красиво.

От солнца не прячутся — залезли на торчащий у берега валун, болтают ногами в водной мути. Песок, водоросли, рачки, блин, какие-то — стремный пляж, вонючий немного, но Олеже все равно нравится, потому что "тепло". Шлёпки оставили валяться на гальке.

— Тебе не обидно, что мама не приехала? — спрашивает вдруг Олежа, не оборачиваясь к Диме. Вперился взглядом пластиковую крышечку, качающуюся на волнах.

— Не, — Дима равнодушно жмёт плечом, роется по дырявым карманам, но нигде даже никаких копеек нет, чтоб в воду кинуть, — Чё мне? И так хорошо. Я ж с ней каждый день вижусь.

— Мне кажется, мои меня сюда специально закинули, чтоб во время развода в глаза смотреть не стыдно было. А так приеду — а они уже всё решили.

— Тебя бы все равно не спросили.

— Я знаю, просто… 

Олежа вдыхает в себя закат и море, закрывает свои питерского неба глаза. Дима там не был никогда, но теперь только так и представляет. Всё вот это про Неву в граните, косые дожди и поэтичное отчаяние. Его ладонь, бронзово-золотая, ложится сверху на чужую, тонкую и хрупкую, как весеннний лёд. 

— Ты ж мне в аське напишешь потом, чё у вас там в итоге? Ну, с батей ты остаешься или с мамой… 

Олежа кивает. Дима знает, что его не устраивает ни один из вариантов — он хочет, чтоб как раньше и все вместе. Сам он надеется, что Олежа останется с матерью, потому что где-то услышал взрослую фразу про «В семьях две проблемы: отец остался и отец ушёл», и, полный праведного гнева и детских обид, естественно, от души согласился. 

— Я вообще тебе каждый день писать буду. Можно? И звонить иногда.

— Роуминг же. Чё, настолько богатый Буратино?

— По скайпу можно.

Дима улыбается, и крупинки морской соли щиплют ранку на губе. Глотает приторный «Колокольчик» — нивелировать; выученное от Олежи слово — и тянет бутылку ему.

— Я тебе тоже писать буду. Каждый день. Читать заебешься.