пляж

пустой пляж, абсолютно весь для них, был залит летними и палящими солнечными лучами, раскаляя белый горячий песок и подогревая резвое море, отражаясь в нём бликами. солнце в зените стояло над головой, делая все краски ненатурально насыщенными и яркими так, что слепило в глаза, заставляя щуриться и морщиться. 

они лежали на шезлонге под тенью зонта — коля, влекомый приятной негой, вытянулся всем телом, и его длинные ноги, не укрытые тенью, мягко облизывало солнце, испаряя капельки солëной воды на икрах. фëдор свернулся на нëм калачиком, чтобы лучи не дотянулись и до него, укрытый в полотенце, прохладный и влажный, расслабленный от чужих тяжëлых рук на своих плечах, долгих купаний и усыпляющей безмолвности местности. 

фëдор полностью арендовал им целый пляж и весь отель, с абсолютно спокойным лицом подписывая документы на ресепшене уже по прилëту под удивлëнно-зависливый взгляд портье, пока коля таскал их чемоданы. делить отпуск с кем-то незнакомым совсем не хотелось. хотелось совершенно забыть о внешнем мире, видя единственно любимое лицо перед собой. 

сейчас они лежали на одиноком пляже, купаясь в море с самого утра, завтракая фруктами, мюсли, орехами и сыром. фëдора вытащили из воды, отряхнули от песка, укутали в большое махровое полотенце и крепко обняли. их обоих сморила лëгкая и уютная лень, приятно разливающаяся в тяжелеющих конечностях. ноги были шершавыми от налипших на них оставшихся песчинок. 

горячая кожа коли пахла морем, кремом от загара и неуловимо самим собой. фëдор вдыхает этот запах, вжимаясь носом в его шею, потирается щекой о крепкую и уже слегка загорелую грудь. это было до дрожи приятно. 

волны мирно плещутся, убаюкивая их своим морским гулом. ветер мягко колышет шелестящие где-то сверху листья пальм.

 — коля, — зовëт его фëдор почти шëпотом. нарушать хрупкость тишины совсем не хотелось. 

 — м? — по щеке идёт вибрация от чужого голоса, и по всему телу ползут нежные мурашки. 

в голосе коли слышна тëплая, привычная улыбка. перед глазами сразу же всплывает его выражение лица и желание целовать его до упоения. 

в душе достоевского что-то дрожит, неумолимо гудит и трепещет от распирающих грудную клетку чувств. хочется выпустить их наружу, словно бабочек, через рот. чтобы они с жаром разлились в его лëгких и вышли с выдохом — золотой пылью, через кожу — распускающимися бутонами цветов.

он легко вздыхает, подтягивая колени к груди, сворачиваясь клубком ещё больше, чтобы стать компактнее. 

хочется раствориться в чужих руках, потеряться в объятиях, стать совсем маленьким и незаметным, вжимаясь в грудь, кожу, в душу, чтобы забыться, потеряться во всём этом внешнем, таком неважном мире, оставшись в одном единственном важном — в честной колиной любви и бесконечном лазурном море.

— ты что-то хотел мне сказать? 

ленивый, разморенный жарой и солнцем голос, убаюканный морской солью и тихим шумом бриза, заполняет собой абсолютно всё пространство и больше, намного больше, потому что коли всегда поистине много — и феде его всегда недостаточно. 

— я просто... 

он не заканчивает. слова застревают в горле, стоило только подумать, что хватит смелости их сказать, но это не важно. коля понимает всё без слов — целует во влажную растрëпанную макушку, сжимает худые плечи, слегка поглаживая их сквозь ткань полотенца, с приятным вздохом обнимая крепче и любовнее. 

слова никогда не имели значения, потому что коле не нужно их слышать, чтобы знать о чужих чувствах, нежностью рассыпавшихся по всей душе яркой мозаикой. 

и фëдор плавится, разласканный трепетом и любовью — такой живой и пламенной, такой настоящей, что илюзорно кажется, будто бы совсем придуманной. 

«я просто люблю тебя».

коля, словно услышавший этот шëпот души, откровением сказанный про себя, скрывая нежную улыбку, целует его в макушку снова, и с улыбкой вздыхает так глубоко, что фëдор на чужой груди заметно приподнимается с движением его лëгких.

— люблю тебя, — говорит он в тëмные влажные волосы, так просто и легко, совершенно буднично, что это кажется чем-то смешным и одновременно полностью обычным. — пойдём пообедаем? мне интересно, что же они засунут в наш шведский стол на этот раз.

фëдор улыбается.

его коля никогда не боялся громких слов, сказанных спокойно и тихо затерявшихся в будничности. потому что он всегда знает их ценность, хранимую в груди и выносящуюся только при них двоих.

— пойдëм.