пике.

сирена взвыла в пять часов утра, когда небо над базой только начинало сереть и густой и белёсый, как разлитое молоко туман ещё лежал в низине. чонгук проснулся мгновенно, он уже привык спать вполглаза и вполуха, и уже через минуту был на ногах, натягивая комбинезон, не попадая в рукава и путаясь в молнии. где-то за стеной так же торопливо поднимались остальные, и бетонный пол кубрика гудел от топота тяжёлых ботинок.

он выскочил наружу и сразу понял: что-то серьёзное. это была не учебная тревога, намджун уже стоял у штаба с планшетом в руке и выкрикивал команды. заправить вертолёты, загрузить оборудование, носилки, кислородные баллоны, какие-то ящики с красными крестами на боках. чонгук подбежал к намджуну, и тот, не тратя времени на приветствия, сунул ему в руки планшет с картой.

— лесной пожар в квадрате четырнадцать-восемь, — сказал он отрывисто. — горит район старой метеостанции, там законсервированный объект, но не в нём дело. на станции находилась группа геологов, пятнадцать человек, связь потеряли час назад. последнее, что они передали, что огонь перекрыл дорогу к отступлению и они заблокированы на вершине сопки. площадь безопасной зоны не больше тридцати квадратных метров, и она сокращается с каждой минутой. прогноз по ветру хуже некуда, через два часа там будет ад, — он поднял глаза от карты и посмотрел на чонгука тяжело. — летишь с кимом.

чонгук кивнул. он ожидал этого, и всё равно внутри что-то сжалось. после того, что произошло между ними четыре дня назад они почти не разговаривали и не смотрели друг на друга, если не считать тех неизбежных часов в кабине, когда работа заставляла их быть рядом, но даже тогда слова были только по делу и регламенту, только сквозь зубы.

— понял, — сказал чонгук и побежал к вертолёту.

тэхён уже был там. он стоял вертолёта уже в лётном комбинезоне. он даже не взглянул на чонгука, когда тот подбежал, только бросил короткое: «запускай предполётную», и отвернулся к карте. чонгук запустил предполётную подготовку. руки его двигались сами, по памяти и въевшимся в кровь алгоритмам: проверить лопасти, проверить двигатели, проверить шасси, проверить топливную систему. он делал это сотни раз, он мог бы делать это во сне, и сейчас механическая работа успокаивала его, давала точку опоры, возвращала ощущение контроля. контроль — это было то, что он терял в последние дни всё чаще, и сейчас он нуждался в нём как никогда.

через десять минут они были в воздухе.

резкий, оранжевый рассвет застал их над горами, солнце поднималось из-за хребта, и его лучи окрашивали облака в оттенки меди и охры, но красота эта была зловещей, потому что с востока, из-за сопок, уже поднимался дым. тяжёлые, жирные клубы, чёрные у основания и серые кверху, похожие на грибовидное облако после взрыва. чонгук смотрел на этот дым и чувствовал, как внутри всё холодеет. он видел пожары на учебных симуляторах, он читал о них в отчётах, он знал теорию, но теория была просто словами на бумаге, а реальность пахла гарью, которая уже просачивалась в кабину сквозь фильтры, и была цвета того самого адского оранжевого, что пробивался сквозь дымовую завесу там, внизу, где горел лес.

в наушниках трещали переговоры. диспетчер координировал действия нескольких бортов, которые шли к месту пожара с разных направлений: два Ка-32, включая их собственный, и три Ми-8, один из которых был оборудован водосливным устройством. он понимал, что ситуация хуже, чем им доложили. намного хуже.

— борт двенадцать, докладываю: огонь перекинулся через южный склон, — раздался в наушниках чей-то голос, искажённый помехами. — скорость распространения выше расчётной, зона задымления расширяется, группа геологов не выходит на связь.

— повторяю, потеряли сигнал, — подтвердил диспетчер. ситуация выходит из-под контроля. — все борта, работаете в зоне самостоятельно. приоритет — эвакуация людей, тушение после завершения эвакуации.

чонгук переглянулся с тэхёном. это был первый раз за всё утро, когда их взгляды встретились.

— идём на снижение, — сказал тэхён. — готовь лебёдку.

они вошли в зону задымления на высоте четыреста метров, и мир вокруг них исчез. ещё минуту назад было видно небо, горы, лес, линию горизонта, а теперь всё растворилось в чёрной мгле, которая обступила вертолёт со всех сторон, как саван. чонгук физически ощущал этот дым  он давил на глаза, забивался в нос, оседал на языке горьким, химическим налётом. видимость упала почти до нуля, и единственное, что связывало их с реальностью, были приборы. альтиметр показывал высоту, авиагоризонт положение машины относительно земли, указатель скорости – то, что они ещё двигались.

тэхён вёл вертолёт по приборам. его лицо было неподвижным, только желваки на скулах ходили туда-сюда, и чонгук знал, что означает это движение: капитан напряжён до предела, но не показывает этого. он никогда не показывал. он был из тех пилотов, которые могут лететь в полной темноте, в полном дыму, в полной неизвестности и сохранять спокойствие, потому что спокойствие командира в такие минуты было единственным, что держало экипаж. чонгук понимал это умом, но где-то в глубине души, в том тёмном и нерациональном уголке сознания, куда не добиралась выучка, ему было страшно.

— вижу сопку, — произнёс тэхён сквозь зубы. — триста метров, готовься.

чонгук отстегнул ремни и перебрался в заднюю часть кабины. лебёдка была в порядке, он проверил её ещё на земле, но сейчас, в дыму, когда вертолёт швыряло из стороны в сторону, как щепку в водовороте, каждая секунда работы с ней была испытанием. он закрепил трос, проверил карабин, надел страховочный пояс. его руки двигались быстро, уверенно, как будто тело знало, что делать, даже когда разум отказывался верить в происходящее.

они нашли геологов на вершине сопки, было пятнадцать человек, сгрудившихся на крошечном пятачке скалы, отрезанном от мира стеной огня. чонгук увидел их в тот момент, когда вертолёт на секунду вынырнул из дыма: маленькие фигурки, которые отчаянно махали руками, и их белые, перепачканные сажей, с расширенными от ужаса глазами лица. внизу, метрах в пятидесяти под ними, ревел огонь, который пожирал деревья одно за другим, взрывался фонтанами искр и плевался в небо языками пламени высотой в несколько метров. жар был таким сильным, что чонгук чувствовал его лицом даже сквозь открытую дверь кабины.

— вижу группу, — доложил он. — нужна вертикальная лебёдка.

— принимаю, — ответил тэхён. — начинаем.

тэхён держал вертолёт над вершиной сопки, борясь с ветром, который норовил швырнуть машину в скалы или, что было ещё страшнее, в огонь. это была ювелирная работа, удерживать многотонную машину неподвижно в воздухе, когда вокруг бушует термический шторм, порождённый пожаром. горячий воздух поднимался вверх, холодный опускался, и вертолёт то проваливался в воздушные ямы, то взмывал на восходящих потоках, и каждый такой рывок отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью. тэхён компенсировал эти рывки с той непостижимой, сверхъестественной точностью, которая была его визитной карточкой, и чонгук, работая у лебёдки, краем глаза видел, как напряжены его руки на штурвале, побелели костяшки пальцев и вздулись вены на предплечьях.

первый геолог – молодой парень, даже мальчишка, с безумными от страха глазами и трясущимися руками вцепился в трос, и чонгук поднял его, втащил в кабину и усадил на пол. потом был второй, третий, его спина взмокла, пот заливал глаза, мышцы плеч горели от напряжения, но он продолжал. каждый подъём занимал от трёх до пяти минут, и каждая минута была на счету, потому что огонь внизу подбирался всё ближе, и ветер, завывающий в ущелье, становился всё сильнее.

на пятом геологе возникла проблема: женщина средних лет, обессиленная, не могла удержаться за трос. чонгук видел, как она соскальзывает, как её пальцы разжимаются, и тогда он принял решение. спустился на лебёдке сам, обхватил женщину за талию, закрепил карабин на её поясе и дал сигнал на подъём. они поднимались вдвоём, раскачиваясь над огненной бездной, и чонгук чувствовал, как жар от пламени обжигает лицо дым забивается в горло и ветер воет в ушах. он не думал о том, что делает. 

— ты с ума сошёл, — сказал тэхён, когда чонгук, втащив женщину в кабину, вернулся к лебёдке. в его голосе не было злости, скорее, что-то похожее на изумление, тщательно замаскированное под раздражение.

— у нас нет времени на споры, — ответил чонгук, переводя дыхание. — продолжаем.

кабина наполнилась перепуганными, измученными, но живыми людьми, и чонгук понимал, что дальше так продолжаться не может. вертолёт был рассчитан на определённый вес, и восемь пассажиров плюс два пилота –это был предел, за которым начинался риск.

— капитан, — сказал он, выглянув в кабину. — у нас перегруз, больше восьми я взять не смогу.

тэхён выругался сквозь зубы, он и сам понимал, что внизу оставалось ещё семь человек. семь человек на тающей, сжимающейся площадке скалы, окружённой огнём, и они не могли их бросить.

— высаживаем этих на безопасном расстоянии и возвращаемся, — принял решение тэхён. — быстро, времени нет.

они нашли площадку в трёх километрах от сопки, старую лесовозную дорогу, достаточно широкую для посадки. тэхён посадил вертолёт жёстко, на грани допустимого, и чонгук, выпрыгнув из кабины, помог геологам выбраться. чонгук велел им ждать и возвращаться к вертолёту, когда тэхён уже запускал двигатели.

— быстрее, — бросил тот, когда чонгук забрался в кабину. — у нас минут двадцать, не больше. ветер меняется.

они поднялись в воздух и пошли обратно к сопке. дым стал ещё гуще, ещё чернее, и теперь даже приборы работали с перебоями, стрелки метались, экраны подмигивали, предупреждающие лампочки загорались и гасли в хаотичном порядке. чонгук смотрел на это мельтешение и чувствовал, как внутри разрастается холод. он знал, что электроника в таких условиях долго не выдерживает. вопрос был в том, что откажет первым.

на сопке оставалось семь человек. чонгук спускал лебёдку снова, руки уже немели, спина онемела, но он не останавливался. на пятом человеке ветер сменился, только что дуло с юго-запада, и вдруг порыв ударил с востока, с той стороны, где бушевал огонь. вертолёт качнуло так сильно, что чонгук, стоявший у открытой двери, едва не вылетел наружу, и только страховочный пояс удержал его на месте. трос с геологом пошёл в сторону, его потащило к скале, и чонгук, перекрикивая рёв двигателей и вой ветра, заорал в микрофон:

— трос уходит! ветер с востока, порыв! уводи машину!

тэхён среагировал мгновенно. он выровнял вертолёт, ушёл из-под удара, и трос, дёрнувшись, вернулся в вертикальное положение. геолог, висевший на конце, болтался из стороны в сторону, но был жив, был цел, и чонгук, переведя дыхание, продолжил подъём.

— докладывай раньше, — бросил тэхён. в его голосе звенел металл.

— я доложил сразу, — ответил чонгук, закрывая люк и возвращаясь на своё место.

— ветер в таких условиях меняется мгновенно, ты должен предвидеть.

— предвидеть смену ветра в зоне активного пожара невозможно, — чонгук натянул наушники. — я работаю по приборам и по обстановке. если у тебя есть другие предложения – говори.

— моё предложение – будь быстрее.

— я и так быстрее некуда. если бы я уронил кого-нибудь, быстрее бы не стало.

на несколько секунд в эфире повисла тишина, нарушаемая только треском помех и тяжёлым дыханием обоих. чонгук чувствовал, как внутри закипает гнев, но сейчас он не мог позволить ему вырваться, не в этой ситуации. не когда на кону жизни людей.

— база, все на борту, пятнадцать человек эвакуированы! уходим!

второй раз они высадили геологов на той же лесовозной дороге, где уже ждали первые восемь. теперь все пятнадцать стояли на пыльной грунтовке посреди леса. чонгук помог им расстелить аварийные одеяла, раздать воду из неприкосновенного запаса, объяснить, что за ними пришлют другой борт, как только появится возможность. люди кивали, благодарили, жали ему руки, а потом тэхён, не заглушавший двигателей, крикнул ему из кабины:

— заканчивай, нас ждут на пожаре!

чонгук забрался в вертолёт, и они снова поднялись в воздух. тушение пожара с воздуха – это особая работа, не похожая на эвакуацию. здесь, над горящим лесом, они были просто частью огромной, сложной машины, которая пыталась остановить стихию. два других вертолёта с водосливными устройствами уже работали над южным склоном, сбрасывая тонны воды на ревущее пламя. их собственный Ка-32, оснащённый такой же системой, должен был зайти с востока, где огонь только начинал расползаться по подлеску. тэхён вёл машину над кромкой пожара, и чонгук, глядя вниз, видел то, что никогда не показывают в учебных фильмах: огонь был не просто огнём. он перепрыгивал с дерева на дерево, как хищник, который выбирает жертву, он прятался в кронах, чтобы потом вырваться наружу с удвоенной силой, он дышал, и дыхание это было горячим и удушливым, пропитанным запахом смолы и пепла.

они сделали первый заход. чонгук управлял сбросом воды, нажатие кнопки, и тонны воды обрушивались вниз, накрывая огонь белой пеной, и там, где только что ревело пламя, на несколько секунд воцарялась тишина. но огонь не сдавался, он отступал, зализывал раны и возвращался снова, упрямый, неукротимый, бессмертный.

чонгук повернул голову и увидел дым. он шёл не снаружи, а из-под приборной панели, тонкая серая струйка, которая поднималась к потолку кабины и расползалась там, как змея. чонгук смотрел на неё, и в груди у него разрастался холод.

— капитан, — сказал он. сердце уже колотилось где-то в горле. — у нас задымление в кабине, неисправность электропроводки.

тэхён бросил взгляд на приборы. его лицо осталось бесстрастным, чонгук никогда не видел, чтобы этот человек показывал страх, но пальцы на штурвале сжались сильнее, и костяшки побелели.

— вижу, — сказал он. — уходим на базу, вызывай диспетчера.

чонгук переключил канал связи.

— база, база, борт три-семь-два, — произнёс он в микрофон. — докладываю: задымление в кабине, предположительно электропроводка. прекращаем тушение, возвращаемся на базу.

несколько секунд эфир молчал, потом раздался напряжённый, но всё ещё контролируемый голос диспетчера:

— три-семь-два, принято, возвращайтесь. посадка разрешена.

тэхён развернул вертолёт, и они пошли прочь от пожара. дым в кабине становился гуще, это была плотная серая завеса, которая застилала глаза и забивала горло. чонгук кашлял, прикрывая рот рукавом, и продолжал следить за приборами, стрелки метались, а экраны мигали. предупреждающие лампочки загорались и гасли в каком-то безумном, хаотичном танце, и каждая новая лампочка была как удар молота по наковальне.

— отказ основного контура гидравлики, — доложил он, вглядываясь в показатели. — по левому двигателю перегрев, растёт температура.

— принимаю, — ответил тэхён.

вертолёт дрожал, стонал, скрипел всеми своими сочленениями, как старый дом в бурю, и чонгук чувствовал эту дрожь каждой клеткой тела. он знал, что машина умирает. медленно, мучительно, но неотвратимо. вопрос был только в том, успеют ли они дотянуть до базы. а потом отказал левый двигатель. сначала он зачихал, закашлял, как больной туберкулёзом, и стрелка температуры поползла в красную зону с неумолимостью смертного приговора. чонгук видел это на приборе и ничего не мог сделать, только смотреть, как цифры растут и  загорается последняя, самая страшная красная лампа. обороты стремительно падали, а вертолёт дёрнулся и начал терять высоту.

— левый двигатель отказал! — крикнул он.

— вижу! — ответил тэхён.

он перевёл машину на аварийный режим. правый двигатель, оставшийся в одиночестве, взвыл на пределе, и вертолёт, замедлив падение, продолжал двигаться вперёд, но этого было недостаточно. они всё равно снижались слишком быстро и неконтролируемо, и чонгук, глядя в окно, видел, как приближаются верхушки сосен. они были уже совсем близко, и он понимал, что ещё несколько секунд, и лопасти начнут цеплять деревья, и тогда всё будет кончено.

— площадку! — заорал он. — ищи площадку!

тэхён молчал. он вглядывался в дым, в мелькающие верхушки деревьев и серую мглу, которая скрывала землю. он искал любой просвет, любую прогалину, любой клочок земли, куда можно было бы бросить умирающую машину, но под ними была сплошная, бесконечная, безжалостная тайга, и сесть здесь было некуда.

старая, заброшенная просека, заросшая кустарником, но всё ещё достаточно широкая, чтобы принять вертолёт, показалась из-за деревьев. он направил машину туда, борясь с гидравликой, которая отказывала, рулями, которые не слушались и правым двигателем, который выл на пределе и мог заглохнуть в любую секунду.

— готовься к жёсткой посадке! — крикнул он.

чонгук вцепился в край сиденья. время замедлилось, растянулось, превратилось в вязкую патоку, в которой каждое мгновение длилось вечность. он видел каждую деталь надвигающейся просеки, старый пень, торчащий из земли, куст можжевельника, пригнувшийся к земле, россыпь камней у края вырубки.  видел, как тени деревьев мелькают по фюзеляжу и слышал, как тэхён сквозь зубы шепчет что-то. наверное, молитву.

лопасти задели верхушки сосен и раздался скрежет, да такой ужасный, такой душераздирающий, что чонгуку захотелось зажать уши, и вертолёт качнуло в сторону. тэхён выровнял его каким-то чудом и направил вниз, на просеку.

случился страшный, сотрясающий всё тело удар, от которого потемнело в глазах и перехватило дыхание. шасси подломились сразу, как спички, и вертолёт рухнул на брюхо, пропахивая землю, выдирая кусты и разбрасывая в стороны комья грязи и щепки. фюзеляж заскрежетал по грунту с таким звуком, будто огромный зверь царапал когтями по металлу. чонгука швырнуло вперёд, ремни впились в грудь, выдавливая воздух из лёгких, и он почувствовал острую резкую и обжигающую боль в плече. вертолёт продолжал скользить, сминая всё на своём пути, и чонгук, теряя сознание от боли и перегрузки, успел подумать только одно: 

«неужели это всё?»

где-то в хвостовой части что-то коротко и хлёстко взорвалось. вертолёт заваливался на бок, и чонгук чувствовал, как мир вокруг него переворачивается, как небо и земля меняются местами, с его тело, пристёгнутое ремнями, мотается из стороны в сторону, словно тряпичная кукла в руках жестокого ребёнка.

сначала был звон в ушах, потом гул остывающего металла, потом треск где-то в повреждённой проводке. и глубокая, всепоглощающая, осязаемая тишина. чонгук висел на ремнях, его левая рука онемела и не слушалась, в глазах плавали тёмные пятна, а во рту был вкус крови – он прикусил губу при ударе. он попытался пошевелиться, и острая боль в плече заставила его застонать.

он повернул голову, хотя каждое движение отдавалось болью в шее, и посмотрел на тэхёна. тот сидел в своём кресле, пристёгнутый ремнями, и его голова безвольно откинулась. на лбу у него была кровь, тонкая струйка стекала по виску и капала на воротник комбинезона и чонгук не мог понять, дышит он или нет.

— тэхён, — позвал он. — тэхён, очнись.

он чувствовал, как внутри разрастается холод. он не знал, что чувствует к этому человеку, не знал, ненавидит он его или что-то другое, чему ещё не было названия, но он знал одно: если тэхён сейчас умрёт, он себе этого никогда не простит.

— тэхён! — крикнул он громче, превозмогая боль в плече. — очнись, слышишь? очнись!

веки были тяжёлыми, как свинец, и он чувствовал, как сознание уходит, растворяется, погружается в темноту. он попытался удержать его, попытался заставить себя думать, действовать, что-то предпринимать, но тело больше не слушалось.

тишина сомкнулась над просекой, как вода над утопленником.