Пигмалион

Пигмалион

Николай Байтов

Саид много лет ходил из города в город без всякой цели. Однажды он пришёл в Коканд и у ворот дворца увидел три человеческих головы, воздетые на пики. Одна голова совсем почернела и ссохлась — собственно, это был уже только череп. За две остальные спор вели мухи и вороны.

На базаре Саид узнал всю историю. — Оказывается, это дочка эмира здесь чудила, никак не хотела выходить замуж. Она поставила такое условие, какого никто не мог выполнить, и рубила головы без всякой пощады, чтобы другим неповадно было свататься. Но всё равно приезжают знатные женихи. Вот этот последний — …

— А какое условие? — спросил Саид.

— Она будет спать, а ты её разбуди, понимаешь, так, чтоб ей было приятно! А? — каково? Поди узнай, что ей приятно, что нет! Она и не признается, если не захочет, — «Ступай к палачу», — скажет — и всё… И проверить ничего нельзя!

— Так нечего туда и соваться, я так считаю, — сказал торговец тканями. — Пускай и чахнет в девицах всю жизнь, раз она такая, правильно? Кому она нужна-то? — подумаешь!

— Не скажите, — возразили ему. — Она — красавица. Лакомый кусочек. К тому ж дочка эмира — это как, а?.. Нет, многие ещё соблазнятся…

— «Красавица»! — Да кто её видел-то?!.

— Да уж! Кто видели, те —

Саид некоторое время молча послушал эти разговоры, потом снова пошёл к дворцу.

У ворот сидели два стражника и играли в каллах белыми камешками.

Саид почтительно приветствовал их и сказал:

— Уважаемые, могу я попытать счастья?

— Чего? Сыграть с нами? — не поняли они.

— Нет. Я хочу посвататься к прекрасной Хингаб.

— Куда тебе! — возмутились стражники. — Тебя и на двор стыдно пускать, такого оборванца, не то что в спальню! Здесь знаешь какие женихи приезжают!..

— Знаю! — перебил Саид, указывая на головы (пики были укреплены низко — рукой можно дотянуться). — Однако теперь по ним не скажешь — были они в лохмотьях или в шёлковых халатах, верно? Поэтому не гоните меня, достопочтенные, а лучше рас-судите-ка, что идущие на верную смерть все равны между собою. А различия в одежде перед лицом этого поступка настолько ничтожны, что не стоит даже тратить и минуты из драгоценного времени нашей жизни на их обсуждение.

Эта речь заставила стражников призадуматься. Они посмотрели на головы. Потом опять посмотрели на Саида, но уже иначе — и с явной жалостью.

Тот из стражников, что был помоложе, спросил, понизив голос:

— Тебе жизнь опостылела? Признайся!.. Устал бродить по дорогам?.. Всё видел, так? Нового ничего уже не увидишь. Хочешь сразу со всем покончить, так, да?..

Но старший стражник сурово взглянул на молодого и дал знак замолчать.

— Хорошо, я доложу о тебе главному евнуху, — сказал он Саиду. — Но сейчас ещё рано. Ты погуляй по городу, посиди в чайхане и приходи, когда совсем стемнеет, часа через четыре. Может, пока пройдёшься, так и передумаешь, повыветрится блажь-то из башки…

Когда последняя, жёлтая, полоска заката за минаретами стала пепельного цвета, а потом быстро растворилась в тёмно-лиловом воздухе, Саид опять подошёл к воротам.

— Это ты? — сказал стражник вяло, без удивления. — Иди за мной. Я доложил. Главный евнух ждёт.

В темноте они молча пересекли внутренний двор и остановились у какой-то железной двери. Стражник трижды ударил в неё. Они ждали. Прошло довольно долгое время, стражник больше не стучал. Наконец дверь открылась, появился сморщенный безбородый старичок в розоватом тюрбане и, подняв над головой масляную лампу, стал пристально разглядывать Саида. Постепенно он приблизился к нему почти вплотную, а глаза его сощурились и совсем пропали в морщинах, так что казалось — он не смотрит, а обнюхивает… Но вот он отступил назад, кивнул и сказал: «Ждите».

Скрылся. Загремел засовами, запирая дверь. Стражник сел на каменный порог и стал глядеть на звёзды. Саид примостился рядом. Прошёл час, а может и больше, они не произнесли ни одного слова.

Когда звёзды заметно передвинулись относительно башни дворца, главный евнух появился опять и жестом пригласил Саида следовать за собой. Казалось, во дворце, кроме них, нет ни души. Они прошли по тёмным коридорам, спустились и поднялись по нескольким лестницам и вышли в большую залу, устланную коврами и хорошо освещённую.

Здесь старик обратился к Саиду с краткой речью, объясняющей, что ему предстоит:

— За этой дверью, — он кивнул, — спальня принцессы. Принцесса уже заснула. Ты туда войдёшь. Я закрою дверь и буду снаружи до тех пор, пока она не позовёт. Как только она меня позовёт, так сразу… — Он кивнул зачем-то на большой медный таз, стоящий рядом с дверью, и пояснил: — Головы отрезаю я сам.

— А прекрасная Хингаб уведомлена о том, что к ней сегодня придёт искатель её сердца? — спросил Саид.

Евнух не удостоил его ответом, но тысячи мелких морщин на его лице задвигались и собрались в какие-то странные узлы, которые Саид неуверенно истолковал как улыбку. Старик молча и резко распахнул перед ним дверь спальни. Он вошёл.

В спальне царила тьма. Нельзя даже было видеть её размеров, потому что стены и углы тонули во мраке. Лишь у кровати, которая, наверное, стояла посередине, горел на низком столике масляный светильник. Саид подошёл и увидел рядом с постелью табурет, крытый ковром. Он сел на него.

Перед ним в подушках смутно серело лицо принцессы, но насколько она была красива — он не мог разглядеть, потому что боялся приподнять лампу: вдруг принцесса проснётся! Саид тихо полез в свой пояс и достал небольшую глиняную трубку и потёртый кожаный кисет с гашишем. Он набил трубку и раскурил от светильника.

Потом чуть-чуть дунул в лицо принцессе и произнёс — тихо, но отчётливо:

— Ну, Нарундил-Садучок, рассказывай!

 

— А что? — живо отозвался Нарундил-Садучок. — Рассказывать — так рассказывать…

Я не знаю, что тебя в данном случае интересует… Ну, вот, к примеру, — шли через пустынную местность три путника… Шли-шли — и застигла их в пути ночь. А поскольку в местности той приходилось опасаться разбойников, то и решили они всю ночь жечь костёр и по очереди бодрствовать — чтобы, так сказать, караулить. Разделили ночь на три стражи по три часа…

— А как они узнавали время, Нарундил-Садучок?

— Очень легко — по звёздам. Все трое были опытные путники. Они заметили дерево, которое делило небосвод пополам, и два куста, делившие пополам обе половинки. Когда звезда от первого куста доходила до дерева, тогда первый сторож должен был разбудить второго. А когда она доходила от дерева до второго куста, тогда второй будил третьего… Но ты отвлекаешься на какие-то мелочи, а я между тем стараюсь тебе передать нечто гораздо более важное…

— Говори, говори, я больше не буду тебя перебивать, обещаю.

— Итак, двое уснули, а третий остался у костра. Но ему очень быстро сделалось скучно. К тому ж и сон начал одолевать. Надо было чем-то занять себя. А чем? — Он был искусный резчик, и он решил показать товарищам своё мастерство. Взял бревно и вырезал из него фигуру прекрасной девушки.

— Где же он взял бревно в пустыне, Нарундил-Садучок?

— Ты невнимателен. Я сказал не «в пустыне», я «в пустынной местности». А из чего бы они сложили костёр? Я же только что упомянул, что там были деревья и кусты.

— Прости, Нарундил-Садучок. Я, конечно, глупец… Но я всё-таки в толк не возьму — как это он всего за три часа мог вытесать большую фигуру?

— Да, мог. Потому что он был очень искусный резчик!.. Потом он усадил девушку в некотором отдалении от костра и разбудил следующего сторожа, а сам лёг и заснул.

Второй посидел немного и вдруг почувствовал беспокойство. Ему показалось, что кто-то на него смотрит из мрака… Оглянулся — и точно: там присутствовала какая-то фигура… Он окликнул — тишина. В страхе он приблизился и обнаружил эту девушку, вытесанную из бревна. «Ага, — понял он, — это мой товарищ решил подшутить надо мной! Что ж, неплохая шутка, её не грех и продолжить».

 А надо сказать, что этот человек был искусный портной. Он взял ткань и скроил из неё, а после сшил — прекрасное платье для этой девушки. И нарядил её в это платье… 

— Где же он взял ткань в пустыне, Нарундил-Садучок?

— Из своего мешка. Так случилось, что у него с собой была ткань, почему так не могло случиться?

— И он не пожалел её для этакой забавы?

— Вот не пожалел. Им, надо полагать, двигала гордость, которая свойственна различным сословиям ремесленников…

— То есть ты хочешь сказать, что он — мало того что кроил и шил при свете костра — это ладно! — но как он вдевал нитку в иголку?

— Так и вдевал! Это легко понять, если учесть, что это был очень искусный портной… Но мне надоело. Если ты будешь так придираться к каждому слову, я просто замолчу, и конца истории ты не узнаешь.

— Рассказывай, рассказывай! Клянусь тебе, что я весь — внимание и повиновение!

— Ты клялся уже трижды!

— Ты невнимателен, Нарундил-Садучок. Я клянусь всего во второй раз, и за мной остаётся ещё третья клятва, самая решительная и достоверная. Так что, я надеюсь, ты всё-таки успеешь закончить историю. Продолжай же…

— Ну что ж, поглядим, что из всего этого выйдет…

 Итак, прошло ещё три часа, второй разбудил третьего, а сам лёг и заснул. 

Третий посидел-посидел и вдруг почувствовал беспокойство. Ему показалось, что кто-то смотрит на него из мрака… Оглянулся — и точно: там присутствовала какая-то фигура… Окликнул — тишина. Он осторожно приблизился и увидел девушку, вырезанную из бревна и одетую в великолепное платье. «Ага, — понял он, — это первый мой попутчик подшутил, а второй продолжил его шутку. Они хотят показать мне, какие они искусные мастера и — кто я по сравнению с ними? Что я умею?»

А надобно сказать, что этот человек был священник Бога Всевышнего. Он не знал никаких ремёсел, а умел только молиться. И он ужаснулся легкомыслию своего товарища, который ради суетного бахвальства нарушил заповедь, вытесав эту девушку. «Несчастный! — что он ответит Богу в день Суда, когда Бог спросит, почему его творение мертво посреди всеобщего воскресения и может ли он оживить его? На что он надеется? Горе ему! — Не поможет ему тогда его человеческое мастерство, и ангелы бросят его в огонь вечный! И нас, его спутников, бросят туда же, ибо мы не предостерегли его, а, напротив, готовы были сочувствовать ему и участвовать в его глумлении…» — Помыслив так, священник пал на землю и в полном сосредоточении и страхе стал молить Всевышнего о том, чтобы Он пощадил их всех и вдул сейчас душу живую в этот истукан, вытесанный из бревна и одетый в роскошное платье. И так горячо, исступлённо молился он, что Всевышний внял его просьбе…

— Вот в это, Нарундил-Садучок, гораздо легче поверить, чем во всё предыдущее. Ибо Аллах Великий если уж приходит на помощь верующим в Него, так приходит сразу. Здесь и не нужно трёх часов, достаточно одного мгновения…

— Постепенно стало рассветать. Слабым румянцем замерцали верхушки дальних кустов, и небо приблизилось и побледнело. Проснулись птицы и защебетали кругом. Проснулись и те два путника, которые спали…

 Проснулись — и что же видят? — Их товарищ сидит невдалеке от костра и беседует с какой-то красавицей. 

— Хм… О чём же они беседовали, Нарундил-Садучок?

— Конечно, они беседовали об Аллахе Великом и о Его творении. И девушка отвечала священнику скромно, но настолько разумно, что он не переставал поражаться развитию её ума. Он не мог постигнуть, как эта девушка, которая всего несколько часов назад была какой-то деревяшкой, теперь разговаривает на равных с ним, много лет обучавшемся в медресе.

 Между тем двое его спутников узнали в этой красавице ту, которую один из них вырезал, а другой нарядил. И тогда жаркая ревность заполыхала в их сердцах, и они — все трое — ожесточённо заспорили, кому из них девушка должна принадлежать… 

— Ну, Нарундил-Садучок, я думаю, портному-то особо рассчитывать было не на что! Ведь что значит какое-то платье, пусть даже очень красивое, по сравнению с телом и душой, так?

 — Да, но портной упирал на то, что он больше всех потратился: он израсходовал дорогую материю, в то время как другие… 

— Ясно, ясно. Это-то всё понятно… Но ты мне скажи, Нарундил-Садучок: ты сам-то что думаешь по этому поводу? Кому должна принадлежать девушка?

 

И в этот момент принцесса вдруг резким движением села на постели и, не открывая глаз, сказала громко и повелительно:

— ОНА! ДОЛЖНА! ПРИНАДЛЕЖАТЬ! СВЯЩЕННИКУ!!!

 

Потом она широко раскрыла глаза и сказала:

— Ах!..

А затем, скосив смущённый взгляд на Саида и заливаясь румянцем, пролепетала:

— …а я должна стать твоей женой…