первый стакан

Музыка в соседней квартире все еще была ужасно громкой, отдавалась в уши и вибрировала где-то в районе груди. Но сейчас это не имело никакого значения. Воздух был тяжелым, вернее, он так давался обеим сторонам, что находились сейчас в комнате. Матвей прислонился спиной к стене, при этом сидя на кровати, чувствуя, что что-то явно крепкое в его теле стерло практически всю неприкосновенность. В голове был комок чего-то, того, что Крименов не мог распутать самостоятельно, но алкоголь перебил это. На время. Утром все встанет на свои места.

Вова стоял у кровати, разглядывая в своих руках пустой стакан, и сам не зная, зачем. Его лицо сейчас было расслабленным, на нем не было каких-либо эмоций, лишь легкая задумчивость, но при этом он не спускал взгляда с синеволосого, который так и не понимал, почему на него пялятся.

— Чего уставился? — старший вытер остатки напитка со своих губ ладонью, а взгляд Третьякова сразу же переместился на губы.

— Я не только уставился, — голубоглазый поставил стакан на ближайшую поверхность. Он сел на кровать, а дальше подполз чуть ближе к спутнику, кладя одну руку ему на плечо, а другую запуская в такие мягкие волосы, которые манили его весь вечер. Матвей сразу же напрягся, сердце непривычно ускорило свой темп, но не от страха, а скорее, от неожиданности.

Младший наклонился чуть ближе к лицу Матвея, ощущая запах, который шел от него — смесь алкоголя, который Вова заставил его выпить, и как всегда ужасно приятных духов.

— Я и на вкус пробую, — прошептал Третьяков прямиком в губы возлюбленного. — Ты же не против, я правильно понимаю?

Матвей не смог ничего ответить, лишь почувствовал, как его собственные руки начали гулять по телу Вовы сами по себе, проводя пальцами первым делом по его лицу, очерчивая родинки. Они всегда казались ему такими... такими единственными? Единственными, к которым может прикоснуться только Матвей, и ему никто ничего не скажет. Синеволосый редко видел лицо Вовы в таких деталях: светом в их комнате была лишь настольная лампа, свет которой как раз таки падал на лицо Третьякова, подчеркивая цвет его голубых глаз.

Вова улыбнулся, но эта улыбка не была почти незамеченной. Она была скорее для баланса самого себя, но и Матвея, наверное. Русый провел пальцем по нижней губе Матвея, стараясь не причинять дискомфорта, но этого было достаточно для Матвея.

— Матюш... — прошептал он, стараясь не нарушить все, что сейчас происходит.

Голубоглазый прикоснулся губами к губам возлюбленного, осторожно начиная поцелуй, чтобы не спугнуть. Во всех смыслах. Этот поцелуй не был чем-то похожим на грубость, а совсем наоборот, только одна нежность, в которой хотелось утонуть с каждым новым мгновением. Но этого сейчас было мало. Ужасно мало. Когда Матвей слегка отстранился, приоткрывая рот, чтобы что-то сказать, голубоглазый, воспользовавшись моментом, проскользнул языком между губ старшего, благодаря чему с противоположной стороны послышалось тихое мычание.

Матвей съехал по стене полностью на кровать, не разрывая поцелуй, так как оба впились пальцами в волосы друг друга. Язык русого проходил по всей полости рта синеволосого, переплетаясь с его языком, даже не стесняясь этого. Он отстранился только тогда, когда воздух начинал заканчиваться, что не было ему нравственным.

Он не спешил, осторожно опускаясь поцелуями от щеки до шеи; поцелуи были мокрыми за счет слюны, но и не быстрыми. Вова задерживался на каждом "шагу", чтобы насладиться кожей синеволосого, которая так нравилась ему. Останавливаясь на шее, Третьяков сначала помедлил, не зная, можно или нет, но раз уж Матвей молчит, то значит "молчание — знак согласия"?

Голубоглазый провел губами по всей длине шеи, специально оставляя за собой цепочку из своей слюны, из за чего Матвей сразу же выдохнул, а его пальцы впились в плечи Вовы, сминая ткань его футболки. Такое ощущение, что Вова не просто целовал, — он будто бы поедал что-то, прикусывая все время зубами. Синеволосый прикрыл одной рукой рот, а второй все так же продолжал держаться за Третьякова, как за что-то последнее.

Издав тихий стон, старший запрокинул голову назад, тем самым открывая свою шею еще больше. На месте укусов начинала проявляться тягучая, но приятная боль.

— Володь... — сорвалось с губ Крименова вместе с протяжным вздохом.

Младший лишь на секунду отстранился, чтобы посмотреть на свою же "картинку", но не на холсте, а на человеке. На коже Матвея разливалось багровое пятно, которое можно будет скрыть только длинным воротом, а лучше вообще не скрывать. Третьяков провел по нему указательным пальцем, опять же заставляя Матвея вздрогнуть от контраста.

— Теперь никто не ошибется, — промямлил Вова, поднимая свой взгляд на лицо спутника.

Голубоглазый опять прильнул к коже, но уже чуть выше первого засоса, на этот раз прикусывая сильнее. Колени Матвея окончательно подогнулись. Если бы не руки Вовы, которые сейчас гуляли по телу старшего, специально задевая подол футболки, то Крименов бы сдался окончательно. Зубы Вовы выбивали все мысли из головы Матвея: про учебу, про то, что ему придется носить одежду с высоким горлом, про его первый стакан, но Матвей ни капли об этом не пожалеет.

После второго следа русый не дал Матвею опомниться, как потянул его футболку наверх. Одним движением Владимир стянул футболку со спутника. Худощавое тело сразу же напряглось, а мурашки тут же начали разбегаться по его телу. Холодный воздух сразу же ударил по телу Крименова; его грудь, торс, ребра — все было на виду у Вовы, который теперь с восхищением разглядывал тело любимого.

Третьяков отбросил футболку на пол; его глаза бегали по каждому сантиметру кожи, стараясь запомнить здесь все до последнего. Он наклонился, чтобы примкнуть губами к торсу парня; он расцеловывал буквально все тело Матвея, не желая пропускать ничего, заставляя Матвея тихо постанывать, что только добавляло азарта в данный момент.

Переводя взгляд обратно на лицо Крименова, он поцеловал его еще раз, но уже чуть напористее, стараясь отдать все, что у него сейчас было внутри; всю страсть, которую он так и копил на этот вечер, сейчас доставалась только одному Матвею, и больше никому. Так будет до последнего вздоха. Крименов сжал волосы Третьякова, но не сильно, чтобы не причинить боли. Синеволосый не знал, как правильно реагировать на все это, он, скорее, просто растерялся, но старался отвечать так же напористо, как и Вова. Но до него ему еще далеко.

Все так же оставаясь у губ Матвея, младший нащупал ремень, который мешал стянуть последние элементы одежды с Матвея; дрожащими руками тот расстегнул его, но не стал вытаскивать полностью, так как это заняло бы больше времени, чем Вова рассчитывал. Следом пошла и пуговица от брюк, и ширинка, которые были пройдены как этап. Третьяков подхватил следом и нижнее белье Крименова, снимая все одновременно.

Вова прикусил кожу на торсе Крименова, но это и не особо проблемная зона, точнее, запретная. Матвей приподнялся на локтях, чтобы дотянуться до волос Третьякова, которые так и выглядели желанными. Хотя, они всегда желанные, просто Матвей этого не любил показывать. От слова совсем. Вова и сам поддался вперед, чтобы Крименову было удобнее, а не то чтобы так тянуться. Сказать честно, голубоглазый даже отвлекся от нынешнего дела, когда Матвей прикоснулся рукой к волосам Вовы. Его длинные пальцы так приятно массировали кожу, что голубоглазый начинал забываться, но в чувство он привел себя раньше, чем Матвей его заколдовал.

Рука русого опустилась на плоть Матвея, медленно размазывая смазку; он делал все не спеша, стараясь подразнить партнера, что и получалось. Синеволосый залился румянцем, но при этом блаженно выдыхал, опуская голову на кровать, стараясь полностью расслабиться. Длинные пальцы так и обводили венки, стараясь ничего не забыть в этом случае, но для Третьякова сейчас это казалось невозможным.

Когда горячее дыхание коснулось паха, Крименов зажмурился, так что аж перед глазами поплыли разноцветные пятна. Первый влажный, почти невесомый толчок заставил выгнуться его всем телом. Ритм русого был глубоким, он пробовал Матвея на вкус полностью. В голове у обоих стоял шум, который они оба сейчас пытались разогнать. Кончик языка Вовы очертил линию по всей длине, из-за чего Матвей судорожно выдохнул.

Все, что сейчас имело значение для Матвея, — это тепло чужого рта, особенно его язык, и взгляд Вовы, который то и дело поглядывал на Матвея. Ритм все больше ускорялся; тело стало тяжелым, кончики пальцев сжимали простынь и волосы Вовы. Крименов прикусил губу, стараясь быть не слишком громким, но чувствовал, как внизу живота все сжимается в тугой комок, а затем с судорожным выдохом разжимается.

— Воов... — протянул Матвей, говоря буквально шепотом. Его пальцы так и путались в волосах Вовы.

Матвей, обессиленный, расслабил свою хватку в волосах Вовы, наконец-то затихая.