первокурсник 7

Даня вышел из магазина, и холодный ночной воздух тут же ударил ему в лицо, обжигая раскрасневшиеся щёки, отрезвляя и прогоняя остатки той странной, почти неловкой теплоты, которая неожиданно возникла где-то в груди при разговоре с этим вечно трясущимся, испуганным первокурсником. Он глубоко, с наслаждением затянулся только что купленной сигаретой, чувствуя, как терпкий, горьковатый табачный дым медленно наполняет лёгкие, разгоняя по телу привычное, почти медитативное успокоение, и размеренным, неторопливым шагом зашагал по пустынной, залитой тусклым светом фонарей улице, даже не думая оглядываться назад.

В голове было непривычно пусто и легко — то особое, почти забытое состояние, которое наступало после пары дней относительной трезвости, когда мысли переставали путаться в липком алкогольном тумане, когда воспоминания переставали резать острыми осколками, а мир вокруг, наконец, обретал чёткие, ясные очертания, словно старый, запылённый объектив внезапно сфокусировался. Даня вообще не любил думать о прошлом, не любил копаться в собственных поступках, анализировать их и уж тем более — позволять себе чувствовать вину. Это было не его амплуа, не его роль в этой жизни. Он всегда существовал по простому, выученному с детства принципу: «что было, то было» — и если что-то случалось, он просто принимал это как неотъемлемую данность, как дождь или ветер, не позволяя себе увязать в том липком, трясиноподобном болоте рефлексии, которое так любили слабаки. И сейчас он твёрдо намеревался следовать этому же принципу.

Руслан... Даня усмехнулся про себя, медленно выдыхая тонкую струйку дыма в морозный, колючий воздух, где она тут же таяла белесым призраком. Забавный парень, ничего не скажешь. Вечно дрожит, как осиновый лист на ветру, вечно смотрит исподлобья своим затравленным взглядом, вечно ждёт подвоха, готовый в любой момент сжаться в комок и исчезнуть. Кашин поймал себя на мысли, что ему, если честно, абсолютно плевать на этого мальчишку. Нейтрально, ровно, безразлично — как на случайного прохожего, мелькнувшего в толпе, или на незначительную, незаметную деталь городского пейзажа, на которую никто не обращает внимания. Он не испытывал к нему ни привычной злости, которая всегда кипела где-то внутри при виде этого щуплого силуэта, ни внезапной симпатии, ни даже обычного, человеческого любопытства. Просто — Руслан. Один из многих. Мелкая, незначительная мошка, недостойная его внимания, его мыслей, его времени.

И всё же, когда Даня невольно возвращался мыслями к тому вечеру, когда этот бледный, дрожащий паренёк, стоя на ледяной набережной в своей дурацкой кофте, совал ему в руки свой обклеенный наклейками термос, в груди возникало что-то странное, смутное и почти неуловимое, что он не мог объяснить привычными словами. Не жалость — Даня презирал жалость, считая её уделом слабых, никчёмных людей, недостойных даже называться людьми, — а какое-то неясное, почти забытое чувство, которое он не мог идентифицировать, словно пытался вспомнить давно прочитанное слово, вертевшееся на языке. Будто этот маленький, вечно испуганный зверёк, который всегда шарахался от него в коридорах, как от прокажённого, вдруг перестал быть просто мишенью, просто боксёрской грушей, и превратился во что-то иное, в кого-то, кто, вопреки всякой логике и инстинктам, зачем-то протянул ему руку, когда он лежал в собственной блевотине и не мог даже пошевелиться, превратившись в беспомощный комок плоти.

Даня поморщился, резким, отрывистым движением отгоняя эту неприятную, липкую мысль, словно назойливую муху. Ему было неприятно вспоминать тот вечер. Стыдно? Нет, стыд был ему тоже чужд, как и жалость — он никогда не позволял себе опускаться до такого низменного, бесполезного чувства. Просто досадно. Досадно, что он позволил себе так безобразно нажраться, потеряв над собой всякий контроль, превратившись в жалкое, беспомощное существо, которым можно было помыкать. Это была слабость, а он, Даня Кашин, ненавидел слабость во всех её проявлениях, особенно — в себе самом.

Он шёл по ночному, безмолвному Питеру, наслаждаясь этой редкой, драгоценной тишиной и таким желанным одиночеством, которое позволяло ему побыть наедине с собой, без вечно орущих друзей, без назойливых одногруппников, без этой бесконечной, утомительной суеты, что окружала его каждый день. Прохожих почти не было — лишь изредка попадались одинокие фигуры, торопливо пересекавшие дорогу, да редкие машины проезжали мимо с шорохом шин, разбрызгивая жидкую, холодную грязь из-под колёс. Даня свернул на набережную, туда же, где вчера просидел с этим странным, непостижимым первокурсником, остановился, опершись локтями о холодные, влажные перила, и устремил взгляд на тёмную, маслянистую, почти чёрную воду, которая лениво покачивалась у самого берега, отражая дрожащие огни противоположного берега. Город спал, и в этом глубоком, беспробудном сне была своя особая, почти болезненная, но такая притягательная красота — красота, которую понимают только те, кто вырос в этом сером, суровом и прекрасном городе.

Он докурил сигарету до самого фильтра, чувствуя, как обжигает пальцы, затушил её о холодные, чугунные перила и с лёгким, раздражённым движением выбросил окурок в урну. И в тот же миг на него внезапно, как снег на голову, накатила скука. Та самая, глухая, тягучая, почти физически ощутимая скука, от которой хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе или, наоборот, сделать что-то безумное, дикое, что вырвало бы его из этого состояния оцепенения. Даня засунул руки в глубокие карманы куртки и почувствовал, как пальцы натыкаются на холодный корпус телефона. В голове, сама собой, мелькнула мимолётная, почти неосознанная мысль — а как там этот Руслан? Дошёл, наверное, уже до дома, сидит сейчас в своей тёплой, уютной берлоге, завернувшись в одеяло, и стесняется пошевелиться, боится, что кто-то постучит в дверь. Или, может быть, наоборот, радуется, что так удачно и легко выкрутился из этой дурацкой ситуации, что ему удалось избежать очередного избиения?

Даня хмыкнул, криво усмехнувшись собственным мыслям. Ему вдруг стало любопытно, чем сейчас занимается этот вечно напуганный мальчишка. Не потому, что он волновался или переживал — ни в коем случае, не стоит и думать об этом. Просто от нечего делать, чтобы как-то скоротать эту бесконечную, тянущуюся ночь, полную пустоты и тишины. Он вытащил телефон из кармана, провёл пальцем по холодному экрану, открывая телеграм, и начал рассеянно листать контакты. Друзья, одногруппники, знакомые, с которыми он когда-то пересекался — все они, скорее всего, уже спали, утомлённые пятничной пьянкой, или тусили где-то в другом конце города, поглощённые своей шумной, бессмысленной жизнью. Скука давила на него с новой силой, въедалась в кожу, в каждую клетку его тела, и он уже готов был захлопнуть телефон и просто пойти домой, когда вдруг его взгляд остановился на одном лице с автарки знакомого.

Он вспомнил эту девушку из колледжа. Лера, кажется? Или Арина? Даня не был до конца уверен, память на имена у него всегда хромала, но он отчётливо помнил, что она училась на первом курсе — вроде бы в той же группе, что и тот самый щуплый паренёк с тёмными глазами. Высокая, стройная, с длинными, светлыми, почти белыми волосами, которые всегда были распущены и спадали на плечи, и яркими, живыми глазами, которые всегда улыбались, даже когда он просто проходил мимо по коридору. Она не боялась его, в отличие от остальных, вечно перепуганных первокурсников, которые при виде него старались прижаться к стене и слиться с ней. Эта девушка всегда смотрела на него с искренним, откровенным любопытством, без капли страха, и это почему-то цепляло его, выделяло её из той серой, безликой массы, которая окружала его каждый день.

А что, если... Он вдруг задумался, чувствуя, как внутри закипает внезапный, почти мальчишеский интерес. Что, если попробовать? Как-то познакомиться с ней поближе, узнать, что она за человек, почему она не боится его, чем живёт. Может быть, у неё есть парень? Даня нахмурился, чувствуя лёгкий укол раздражения при этой мысли. Ну и плевать, если и есть — парни, как известно, дело решаемое, особенно если есть желание и настойчивость. Он снова залез в телефон, нашёл общую группу колледжа в телеграме и начал терпеливо листать длинный, бесконечный список участников. Чат был внушительным, состоял из сотен имён и аватарок, но он упрямо, почти одержимо искал знакомый значок — аватарку того самого щуплого, вечно дрожащего мальчика. Если они с Ариной в одной группе, может быть, через него можно легко и без лишних проблем выйти на неё.

Нашёл. Аватарка — какая-то безликая, невзрачная картинка, явно не его фотография, просто стандартное изображение, которое можно скачать из интернета. Даня усмехнулся про себя, качая головой. Типичный первокурсник. Типичный неудачник, который даже лица своего не показывает. Но, тем не менее, он открыл чат с Русланом и, недолго думая, практически не размышляя над последствиями, набрал сообщение, стараясь сделать его максимально непринуждённым, лёгким, как будто они были старыми, давними приятелями, а не врагами, которых разделяла глубокая, непреодолимая пропасть из постоянной травли, ежедневной боли и бесконечных унижений:

«Привет, слыш, у тебя есть контакт той девушки из вашей группы? Ну, с длинными волосами, высокая, на первом курсе. Вроде Арина. Мне нужно кое-что у неё спросить. Если знаешь, скинь, буду должен)»

Он отправил сообщение, небрежно сунул телефон обратно в карман, даже не дожидаясь ответа, и снова уставился на тёмную, переливающуюся воду. Ему даже в голову не пришло, что Руслан может отказаться. Или, что ещё более невероятно, что он вообще может его ненавидеть после всего того, что между ними было. Мысль о том, что он когда-то причинял этому парню боль, систематически, ежедневно, превращая его жизнь в ад, просто не возникала в его сознании — она отсутствовала, стёртая, как будто того времени никогда не существовало, как будто это был просто дурной, быстро забывшийся сон. Сейчас Даня видел перед собой лишь того самого парня с термосом, который смотрел на него с испугом, но всё равно, вопреки всему, помогал, протягивая ему свою дрожащую руку. И почему-то, необъяснимым образом, ему казалось, что Руслан — это просто младший братишка, забавный, неуклюжий, немного нелепый, над которым можно подколоть, которого можно потрепать за плечо, но который всегда будет рядом, если что-то случится.

Он не задумывался о том, что тот может обижаться на него, может затаить злобу или просто не захотеть иметь с ним ничего общего. Эта мысль просто не приходила ему в голову, не укладывалась в его простой, прямолинейной картине мира, где всё было либо чёрным, либо белым.

Телефон тихо, почти незаметно пиликнул в кармане через несколько томительных минут, и Даня, чуть помедлив, достал его, ожидая увидеть короткий, небрежный ответ.