первокурсник 5

Руслан так и не нашёл ответа на свой безмолвный вопрос, который, словно заноза, засел где-то глубоко в сознании и продолжал саднить, напоминая о себе каждый раз, когда он переводил взгляд на обмякшую фигуру рядом. Он сидел на самом краю скамейки, вжавшись спиной в холодные, шершавые деревянные планки, которые даже сквозь плотную ткань худака отдавали ледяным холодом, и слушал, как голос Дани постепенно становится тише, тяжелее, как слова начинают путаться, терять свою хаотичную, почти бешеную энергию, превращаясь сначала в невнятное, смазанное бормотание, а затем и вовсе в бессвязный набор звуков. Кашин говорил всё медленнее, делал всё более продолжительные, тягучие паузы между бессвязными фразами, и в этих паузах повисала та особенная, густая, почти осязаемая тишина, которая бывает только у глубоко пьяных людей, стоящих на самой грани отключения сознания, когда реальность начинает расплываться и терять свои чёткие очертания.

Руслан осторожно, боясь даже дышать, покосился на старшекурсника. Голова Дани медленно, неумолимо клонилась набок, плечи обмякли и опали, словно из них выпустили весь воздух, а пальцы, всё ещё судорожно сжимавшие край скамейки, постепенно разжимались, теряя последнюю хватку, и безвольно повисли вдоль тела. Он засыпал. Прямо здесь, на этой промозглой, продуваемой всеми ветрами набережной, в луже собственной блевотины, которая уже начала замерзать, покрываясь тонкой ледяной коркой, под пронизывающим, колючим ноябрьским ветром, который с каждой минутой становился всё более настойчивым, злым и беспощадным, пробираясь под одежду и выстужая тело до самых костей.

— Эй, — тихо, почти шёпотом, позвал Руслан, чувствуя, как собственный голос предательски дрожит и срывается на фальцет. — Даня... Ты... ты не засыпай тут. Проснись, слышишь? Здесь холодно, ты замёрзнешь.

Кашин не ответил. Только тяжёлый, хриплый, натужный выдох вырвался из его груди, и голова его окончательно упала на грудь, подбородок коснулся мятой, испачканной кофты, на которой уже успели засохнуть некрасивые желтоватые пятна. Он вырубился. Полностью, без остатка, без единого шанса на пробуждение, провалился в тот глубокий, беспробудный пьяный сон, который похож на чёрную, бездонную яму, из которой, казалось, уже не было дороги назад, — только тяжёлое, свистящее дыхание нарушало тишину.

Руслан замер, парализованный незнанием, что делать дальше. Секунду он просто смотрел на спящего мучителя, пытаясь осознать, переварить, принять тот неоспоримый факт, что этот всесильный, жестокий, неуязвимый Кашин, наводивший ужас на половину колледжа, сейчас выглядит как самый обычный, жалкий, пьяный парень, которого просто вынесло волной на эту набережную и который вполне может замёрзнуть насмерть до самого утра, если ему не помочь. И от этого ледяного, отрезвляющего осознания внутри что-то дрогнуло, кольнуло острой, болезненной жалостью — той самой, которую Руслан ненавидел в себе больше всего на свете, потому что она всегда делала его уязвимым, всегда заставляла совершать глупые, нелогичные поступки, которые потом аукались ему сторицей.

Он медленно, с трудом разгибая затекшие ноги, поднялся, чувствуя, как по телу пробегают тысячи иголок — кровь с трудом возвращалась в онемевшие конечности. На ватных, почти не слушающихся ногах он подошёл к Дане, стараясь ступать как можно тише, словно боясь разбудить спящего зверя. Тот даже не шевельнулся, продолжая тяжело, с присвистом дышать, его грудная клетка мерно поднималась и опускалась под тонкой тканью куртки. Руслан наклонился, заглядывая в его лицо, и вблизи, при этом тусклом, болезненно-жёлтом свете одинокого фонаря, Даня казался совсем подростком — бледным, измождённым, беззащитным, с какой-то детской, трогательной складкой между бровей, которую Руслан раньше никогда не замечал, потому что никогда не видел его таким — спящим, уязвимым, лишённым своей привычной маски агрессии и злобы.

— Блять, — прошептал Руслан себе под нос, чувствуя, как внутри разгорается отчаянная, мучительная борьба между инстинктом самосохранения, который кричал о бегстве, и непонятно откуда взявшимся, иррациональным чувством ответственности за этого человека. — Зачем ты меня сюда втянул, а? Зачем ты вообще появился в моей жизни? Что я тебе сделал?

Ответа, конечно, не последовало. Только ветер, который с протяжным, жалобным воем шелестел сухими, давно опавшими листьями, гоняя их по мокрому, блестящему асфальту, и где-то вдалеке, за поворотом, снова залаяла одинокая собака — тоскливо, надрывно, словно жалуясь на свою холодную, голодную жизнь.

Руслан выпрямился, поправил сползающую с плеча сумку и огляделся по сторонам. Набережная была абсолютно пуста — ни запоздалых прохожих, ни редких машин, ни единой живой души, кроме них двоих. Только холодная, маслянистая вода, тихо плещущаяся о гранитные берега, спящий мертвецки пьяный парень на скамейке и он сам — маленький, испуганный, замерзающий мальчик, который понятия не имел, что делать дальше. Он снова посмотрел на Даню, на его посиневшие, почти сизые пальцы, которые уже начали мелко, судорожно подрагивать даже во сне, реагируя на ледяной холод, на его тонкую, совершенно не по погоде куртку, которая явно не была рассчитана на долгое сидение на улице в ноябре, и принял решение. Решение, о котором он будет жалеть всю оставшуюся ночь и, возможно, всю оставшуюся жизнь, но в этот момент оно казалось единственно возможным — единственно правильным, единственно человеческим.

Он снял с плеча сумку, поставил её на мокрый асфальт и, расстегнув молнию, порылся в её недрах, пока его пальцы не нащупали запасной шарф — тот самый, который он всегда носил с собой на случай, если придётся задержаться на улице допоздна или если внезапно ударит мороз. Шарф был старый, вылинявший, с каким-то нелепым, по-детски наивным рисунком из старого мультфильма, который он купил ещё в четырнадцать лет в каком-то дешёвом киоске и с тех пор никак не мог выбросить, хотя он уже давно потерял свой первозданный вид. Руслан наклонился и, стараясь не касаться кожи Дани, с осторожностью, почти с благоговением, набросил шарф ему на шею, прикрывая открытую грудь и длинную, бледную шею от ледяного, пронизывающего ветра. Даня что-то невнятно пробормотал во сне, дёрнул плечом, словно отгоняя надоедливую муху, но не проснулся, продолжая тяжело дышать.

Затем Руслан вытащил из сумки свой телефон. Пальцы его дрожали так сильно, что он едва мог попасть по экрану, когда открывал контакты, но он не знал, кому звонить. Он не знал никого из друзей Дани, ни Хованского, ни этого загадочного Юлика, ни Кузьму, никого, кто мог бы приехать и забрать этого идиота. У него был только номер бабушки, но ей было совершенно плевать на то, где находится внук, и уж тем более она не стала бы помогать его мучителю, даже если бы он умирал у неё на пороге.

Он застыл с телефоном в руке, чувствуя, как отчаяние начинает медленно, но верно закипать в груди, поднимаясь к горлу горячей, удушающей волной. В голове, путано и хаотично, мелькали мысли: вызвать такси и просто заплатить водителю, чтобы тот довёз Даню до дома? Но он не знал его адреса, понятия не имел, где живёт этот человек. Оставить здесь и уйти, сделать вид, что ничего не произошло? Но тогда Кашин может замёрзнуть до смерти, и Руслан будет чувствовать себя виноватым до конца своих дней, мучаясь от мысли, что мог спасти, но не спас. Или, что ещё хуже, если с Даней что-то случится, все могут подумать, что это он, Тушенцов, виноват, что это он бросил его умирать на набережной, и тогда травля станет ещё более жестокой и изощрённой.

Внезапно его взгляд, мечущийся в поисках выхода, упал на карман куртки Дани, из которого небрежно торчал край мятого, потрёпанного бумажника, словно приглашая к себе. Руслан замер, сердце его забилось с новой, бешеной силой, и он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от собственной дерзости. Обыскать карманы спящего человека, который когда-то избивал тебя до синяков, от которого ты бегал как от чумы, — это было уже за гранью, за всеми мыслимыми и немыслимыми границами. Но другого выхода не было. Совсем.

Он осторожно, затаив дыхание до рези в лёгких, приблизился к Дане и, стараясь не шуметь, почти не дыша, запустил дрожащую руку в его карман. Пальцы нащупали бумажник и телефон — старый, потёртый айфон с треснутым, покрытым паутиной мелких трещин экраном, который явно повидал немало падений. Руслан вытащил их, чувствуя, как всё тело сотрясает мелкая, нервная дрожь, а по спине стекает липкий, холодный пот. Он открыл бумажник — внутри были какие-то мятые, перемешанные купюры, банковская карта, пара старых чеков из продуктового и... запылённая, потемневшая от времени старая фотография. Руслан не удержался от искушения и, несмотря на то что каждая секунда промедления казалась вечностью, посмотрел на неё: на карточке была женщина — молодая, красивая, с яркой, ослепительной улыбкой, с такими же огненно-рыжими волосами, как у Дани, и маленький мальчик, держащий её за руку. На вид мальчику было лет пять-шесть, не больше, и он смотрел в объектив с той беззаботной, чистой радостью, которая бывает только у детей, не знающих, что такое боль и страх. У него были такие же зелёные, прозрачные глаза и целая россыпь милых веснушек на переносице.

Руслан почувствовал, как что-то острое, болезненное кольнуло под рёбрами, сжало сердце ледяной рукой. Он поспешно, почти испуганно, убрал фотографию обратно, закрыл бумажник и сунул его обратно в карман, чувствуя себя вором, который украл чужую тайну. Рука его дрожала, когда он поднёс телефон Дани к своему лицу и нажал на кнопку разблокировки. Телефон был без пароля — просто провёл пальцем по экрану, и он открылся, демонстрируя заставку с какой-то мрачной, тёмной картинкой. Чудачество для человека, который явно имел врагов и должен был беспокоиться о своей безопасности, но, видимо, Даня был слишком самоуверен, слишком беспечен, чтобы думать о таких мелочах.

Руслан нашёл контакты. Список был длинным, но взгляд его цепко зацепился лишь за имена, помеченные красным флажком "важное": мама, папа, Хованский, Юлик, Кузьма, ещё несколько незнакомых имён, которые ни о чём ему не говорили. Он нажал на номер Юры, поднёс телефон к уху и затаил дыхание, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Гудки были долгими, тягучими, и Руслан уже начал думать, что никто не ответит, что он так и останется один на один с этой проблемой, когда в трубке послышался сонный, хриплый, пропитанный недавним сном голос.

— Алло? Дань, ты че, ночью звонишь? Случилось что? — голос был встревоженным и слегка раздражённым от неожиданного пробуждения.

— Эээ... — замялся Руслан, чувствуя, как собственный голос предательски срывается на писк от волнения. — Это не Даня. Это Руслан. Мы... мы на набережной встретились. Он в хлам пьяный, еле стоит, не может идти. Я не знаю его адрес, а он засыпает на улице, весь замёрз уже. Вы не могли бы приехать и забрать его? Пожалуйста.

В трубке повисла секундная, звенящая тишина, которая показалась Руслану вечностью.

— Руслан? — голос Хованского стал напряжённым, настороженным. — Тот самый Руслан? Которого Даня...

— Да, — перебил Руслан, чувствуя, как лицо его заливает горячая, обжигающая краска стыда, смешанного со страхом. — Тот самый. Но он сейчас не в себе, он почти без сознания, замерзает тут на скамейке. Я бы сам ушёл, но... — он запнулся, не зная, как объяснить эту странную, иррациональную привязанность к врагу. — В общем, приезжайте, пожалуйста, он действительно в плохом состоянии.

Хованский тяжело, протяжно вздохнул, и в этом вздохе послышалась тяжёлая, усталая обречённость человека, который уже привык к подобным выходкам своего друга и давно смирился с его поведением.

— Ладно. Где вы?

Руслан огляделся, быстро нашёл ближайший ориентир — старую, покосившуюся вывеску закрытого кафе, — и продиктовал название улицы, стараясь говорить чётко и внятно. Юра буркнул что-то неразборчивое, сказал, что будет через полчаса, и коротко отключился, оставив Руслана снова наедине с тишиной и холодом.

Руслан выдохнул, чувствуя, как напряжение, державшее его в своих тисках все эти бесконечные минуты, начинает понемногу отпускать, оставляя после себя лишь пустоту и усталость. Он сел обратно на скамейку, но на этот раз рядом с Даней, оставляя между ними всего несколько сантиметров, почти касаясь плечом его руки. Ему было холодно, он устал до дрожи в коленях, его руки и ноги тряслись от нервного перенапряжения и ледяного ветра, но он продолжал сидеть, сжимая в онемевших пальцах остывший термос, и глядел в чёрную, непроглядную воду, которая равнодушно катила свои волны куда-то вдаль. И ждал.

Ждал, когда приедет Хованский. Ждал, когда этот бесконечный, выматывающий кошмар наконец-то закончится. Ждал, когда он сможет, наконец, провалиться в спасительное забытьё собственной комнаты, где никто его не тронет, где он будет в безопасности, запертый от всего мира в своём маленьком, хрупком коконе.

Но внутри, где-то глубоко, на самом дне его души, где прятались все его самые тёмные и противоречивые чувства, теплился странный, почти нелепый, парадоксальный огонёк: он только что помог своему мучителю. Он, Руслан Тушенцов, которого этот человек методично уничтожал последние несколько месяцев, только что спас его от верной смерти. И от этого осознания на душе становилось одновременно легко и невыносимо тяжело. Легко — потому что он не бросил человека в беде, потому что он смог переступить через свою боль, свой страх, свою ненависть. Тяжело — потому что этот человек не заслуживал его помощи, потому что завтра он, скорее всего, даже не вспомнит об этом, и всё вернётся на круги своя.

И это противоречие, как ядовитый, цепкий плющ, опутывало его сознание, оставляя в душе горький, терпкий осадок, который не смывался даже ледяным, пронизывающим ветром.

---

Юра приехал через сорок минут. За это время Руслан замёрз почти до состояния каменной статуи, и его зубы выбивали такую громкую дробь, что он слышал этот стук даже сквозь шум ветра. Его руки побелели и потеряли всякую чувствительность, а пальцы онемели настолько, что он перестал ощущать термос, который всё ещё судорожно сжимал в ладонях. Он услышал характерный, надрывный шум старого мотора, поднял голову и увидел старенькую, всю в царапинах и сколах «Ладу», которая притормозила у обочины, чихнув выхлопной трубой.

Из машины неспешно вышел Хованский — высокий, сутулый, с вечно сонным, апатичным лицом и взлохмаченными, нечёсаными волосами, которые торчали в разные стороны. Он огляделся, заметил Руслана и обмякшее тело Дани на скамейке и неторопливой, размеренной походкой направился к ним, хрустя гравием под ногами.

— Да уж, — протянул он, останавливаясь напротив скамейки и устало глядя на бесчувственное тело друга. — Докатился, боец. Опять нажрался до потери пульса. Спасибо, что позвонил, — добавил он, поворачиваясь к Руслану, и в голосе его, к искреннему удивлению Тушенцова, не было ни привычной насмешки, ни высокомерного превосходства — только глухая, усталая благодарность и какая-то странная, почти отеческая забота. — Я бы сам не додумался, честно говоря. Ну и вечно он в такое влипает...

Руслан кивнул, не в силах выдавить из пересохшего горла ни единого слова. Он просто смотрел, как Хованский нагибается, с кряхтением подхватывает Даню под мышки, и с видимым усилием, переступая с ноги на ногу, тянет его в сторону машины, волоча его по мокрому асфальту. Кашин, даже сквозь беспробудный сон, что-то невнятно, односложно бормотал, пытался сопротивляться, упирался ногами, но Хованский был сильнее и опытнее в подобных операциях, и вскоре безвольное тело старшекурсника было с трудом погружено на заднее сиденье, где оно распласталось во весь рост, заняв почти всё пространство.

— Ты как? — Хованский повернулся к Руслану, запыхавшийся и раскрасневшийся от усилий, и в его взгляде мелькнула тень беспокойства. — Сам доберёшься? Ноги не отморозил? Может, подбросить до дома? Бросить тебя тут...

— Нет, — быстро, почти резко, ответил Руслан, и голос его прозвучал глухо, безжизненно, как у человека, который уже давно перестал ждать помощи от других. — Я пешком. Мне недалеко, буквально через пару улиц. Я доберусь.

Хованский пожал плечами, не настаивая, и в его жесте чувствовалось облегчение от того, что не придётся делать ещё один крюк.

— Ну смотри, как знаешь. И... — он замялся на мгновение, словно тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть и не напугать. — Извини за него. Вообще, извини за всё. Знаю, что он тебе жизнь адом делает, что он к тебе несправедлив. Но мы с ним с детства дружим, и если честно... я не знаю, как с ним быть и что с ним делать. Он не всегда такой был, но обстоятельства... — он махнул рукой, словно отгоняя что-то невидимое. — Ладно, проехали. Бывай.

Он развернулся и пошёл к машине, оставляя Руслана одного на пустой, вымершей набережной, где только ветер и вода хранили безмолвие.

Руслан проводил его взглядом, чувствуя, как внутри нарастает странная, тягучая пустота. Он слушал, как заводится мотор, как машина медленно, неуверенно трогается с места, разбрызгивая лужи, и уезжает, оставляя за собой лишь облачко сизого, едкого выхлопного газа, который медленно рассеивался в холодном ночном воздухе. Он стоял неподвижно, сжимая в окоченевших руках остывший уже термос, и смотрел, как фары «Лады» исчезают за поворотом, растворяясь в темноте. И только когда звук двигателя окончательно стих, когда тишина вернулась на своё законное место, он позволил себе выдохнуть. Выдохнуть так, как не дышал последние два часа — глубоко, шумно, почти судорожно, до боли в лёгких, до головокружения.

Он не знал, что ждёт его завтра. Не знал, вспомнит ли Даня эту странную, абсурдную ночь, когда его враг помог ему и согрел его шарфом с глупым рисунком. Не знал, станет ли травля ещё более жестокой, более изощрённой или, наоборот, неожиданно прекратится, как прекращается дождь. Но прямо сейчас, стоя на пустынной набережной, в окружении тусклых, одиноких фонарей и ледяного, пронизывающего ветра, он чувствовал себя странно — опустошённым, выжатым до последней капли, до дна, но почему-то... не побеждённым.

Может быть, потому что он впервые за последние несколько месяцев сделал что-то, что не было продиктовано липким, парализующим страхом, не было попыткой выжить или избежать наказания. Может быть, потому что он, наконец, перестал быть просто жертвой, просто мишенью, и на одно короткое, драгоценное мгновение стал тем, кто решает, кто действует, кто может изменить ход событий.

А может быть, просто потому, что в этом холодном, равнодушном, бесконечно одиноком городе, где все были озабочены только собственными проблемами и никто никому не протягивал руку, он всё-таки смог это сделать. Смог, несмотря на всё, что между ними было. Смог, несмотря на боль, на страх, на ненависть, которая жила в нём все эти долгие, тёмные месяцы.

И это, пусть и малое, почти незначительное в масштабах вселенной действие, имело значение. Огромное, ни с чем не сравнимое значение, которое он, возможно, осознает только со временем, когда боль утихнет, а страх перестанет быть его вечным спутником.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, и повернулся, чтобы идти домой. Он медленно зашагал по мокрому, блестящему от воды асфальту, ступая по отражениям фонарей в тёмных лужах, чувствуя, как с каждым новым шагом холод забирается всё глубже под кожу, как усталость окутывает его плотным, тёплым, почти гипнотическим одеялом, зовущим в сон, и как внутри, где-то в самом центре его уставшего, израненного сердца, тихо, едва заметно теплится странное, необъяснимое, чуждое ему чувство — что сегодня он не проиграл. Даже если завтра Даня вернётся к своей привычной роли и снова будет избивать его в колледже, сегодня, в эту ночь, он одержал победу. Победу над собственным страхом, который жил в нём так долго, что стал частью его самого, над собственной слабостью, которая шептала ему бежать, спасаться, прятаться, над той бесконечной, выматывающей паникой, которая преследовала его по пятам все эти долгие, мучительные месяцы.

Он шёл и смотрел на отражение фонарей в тёмных, неподвижных лужах, на свои разбитые, мокрые кеды, и в его глазах, тёмных и глубоких, как эта ночная вода, впервые за долгое время не было привычного, въевшегося в подкорку страха. Только глубокая, всеобъемлющая усталость, смешанная с тихим удивлением от того, что он смог. Смог переступить через себя. И где-то далеко-далеко, на самом горизонте его души, зажглась робкая, едва заметная, почти призрачная искра чего-то, что очень хотелось, но ещё боязно было называть надеждой.

---

Утро встретило Руслана серым, мутным, безжизненным светом, который сочился сквозь тонкие, потертые занавески и ложился на его бледное лицо неяркими, больными пятнами, подчёркивая и без того глубокие тени под глазами. Он проснулся от пронизывающего холода — батарея в комнате, как всегда, грела едва-едва, и он снова замёрз за ночь, несмотря на то что укрылся всеми одеялами, которые смог найти в старом, захламлённом шкафу, и даже натянул на себя старую, вылинявшую куртку поверх пижамы.

Голова гудела тяжелым, тупым, пульсирующим гулом, как после долгого, изнурительного крика. Всё тело ломило и ныло, каждая, даже самая маленькая мышца отзывалась острой болью на любое движение — последствия вчерашнего напряжения, долгого сидения на ледяной скамейке, бесконечной дрожи, которая сотрясала его последние два часа на промозглой набережной. Он с трудом, через боль, сел на кровати, обхватив колени дрожащими руками, и уставился в обшарпанную стену напротив, пытаясь собраться с мыслями и осознать, что же, чёрт возьми, произошло вчера на самом деле, не приснилось ли ему всё это в бреду.

В его голове, как осколки разбитого зеркала, путались обрывки воспоминаний: бледное, измождённое лицо Дани, его хриплый, сиплый голос, та самая старая, пожелтевшая фотография в потёртом бумажнике, его беззащитный, почти по-детски трогательный сон, и странная, неожиданная благодарность Хованского, которая звучала почти как зачаток примирения, как первый, робкий мостик между их враждующими лагерями. Но Руслан, наученный горьким опытом, знал: примирения не будет. Послезавтра, в понедельник, в колледже всё вернётся на свои привычные, давно проторенные рельсы. Кашин протрезвеет, и, возможно, даже смутно вспомнит о том, что его враг, его излюбленная мишень для травли, видел его в самый слабый, самый унизительный, самый уязвимый момент его жизни. И тогда, подогреваемый злостью и стыдом, он захочет отомстить за это унижение. И будет только хуже. Гораздо хуже, чем раньше.

Он тяжело вздохнул, чувствуя, как от этой мысли внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком, поднялся с постели и, шаркая ногами, побрёл на кухню. Бабушка уже ушла на работу — он заметил оставленную на столе короткую, сухую записку с небрежно нацарапанными словами «Еда в холодильнике» и больше ни единого слова. Ни «как дела», ни «не замёрз ли ты». Обычная суббота. Обычная, привычная, пустая жизнь. Обычное, давно ставшее нормой равнодушие, которое уже не ранило, а просто было фоновым шумом его существования.

Он налил себе кипяток из старого, закопчённого чайника, заварил дешёвый пакетированный чай и, сжав ладонями горячую, обжигающую кружку, попытался согреть окоченевшие, побелевшие пальцы, всё ещё помнящие холод металла термоса. Он уставился в запотевшее окно, за которым моросил мелкий, противный, нудный дождь, который, казалось, шёл здесь всегда, не прекращаясь ни на секунду, превращая весь город в одно большое, размытое, унылое серое пятно. В таком городе, как этот, не было места для ярких, светлых событий и неожиданных, счастливых поворотов судьбы. Только слякоть под ногами, пронизывающий холод, проникающий до костей, и бесконечная, тягучая, давящая серость, которая, казалось, проникала в самую душу, высасывая из неё последние капли жизни.

Но где-то внутри Руслана, глубоко под толстым слоем усталости, страха и боли, ещё теплилась та самая маленькая, хрупкая искра, которая зажглась на набережной прошлой ночью, когда он, наперекор всему, решил остаться. И она, эта искра — маленькая, почти незаметная, почти невесомая — давала ему силы сделать ещё один глоток горячего, обжигающего чая и позволить себе хотя бы на мгновение подумать о том, что, возможно, завтра всё будет по-другому. Что, возможно, он тоже имеет право выбирать. Выбирать, кем быть — жертвой или человеком, который способен на сострадание даже к своему врагу. Что, возможно, он не такой слабый, как думает. Что, возможно, в нём есть силы, о которых он даже не подозревал.

Он не знал ответа на эти вопросы. Но он решил хотя бы попытаться поверить в это. Хотя бы на один день. Хотя бы на один час.

И это, как он чувствовал, было началом чего-то нового. Началом, которое, возможно, изменит всё.