первокурсник 4

Руслан стоял, чувствуя, как время превращается в бесконечную резиновую нить — она тянется, истончается, но никак не желает рваться, отпуская его из этого ледяного плена. Каждая секунда длилась вечность, наполненная до краёв вязким, почти осязаемым напряжением, которое с каждой долей мгновения грозило лопнуть, разорвать тишину чем-то непоправимым. Его рука, всё ещё безвольно протянутая вперёд с двумя белыми таблетками на бледной, почти прозрачной ладони, начала мелко подрагивать — от перенапряжения, сковавшего каждую мышцу, и от пронизывающего ноябрьского холода, который уже давно пробрался под тонкую, совсем не греющую ткань любимого худака, заставляя кожу покрываться мурашками.

Даня смотрел на него долго. Слишком долго. Эти секунды растягивались в часы, и Руслану казалось, что он стоит под прицелом, не в силах пошевелиться. Его мутные, запавшие глаза с трудом фокусировались, переползая с таблеток на бледное, перепуганное лицо Тушенцова, и в этом тяжёлом, пропитанном алкоголем взгляде мелькало что-то нечитаемое, трудноуловимое — странная, недоверчивая смесь удивления, почти детского недоумения и свинцовой, выматывающей усталости, которая, казалось, давила на плечи Дани неподъёмным грузом. Кашин всё ещё сжимал в своих грубых руках термос, который Руслан буквально впихнул ему мгновение назад, и этот чудовищный контраст — широкие, мозолистые, испещрённые мелкими шрамами пальцы, сжимающие милую, до абсурда беззащитную вещицу, обклеенную яркими наклейками с забавными персонажами, — казался почти гротескным, нелепым до рези в глазах. Словно прожжённый вор, бережно держащий в руках детскую игрушку.

— Ты... серьёзно? — хрипло выдохнул Даня, и его голос, сорванный вчерашним пьяным ором, прозвучал сипло и глухо, с отчётливым металлическим привкусом выпитого алкоголя, который чувствовался даже на расстоянии. — Решил меня отравить, что ли?

Руслан почувствовал, как сердце пропустило удар, а по спине, от затылка до самых пяток, пробежал липкий, ледяной пот. Он замотал головой с такой поспешностью, почти истеричностью, что тёмные, мокрые от уличной сырости волосы хлестнули по щекам, оставляя на коже мокрые полосы.

— Нет! Нет-нет, это просто парацетамол, от головы, — выпалил он торопливо, и в собственном голосе, против воли, проскользнула нервная, почти истеричная нотка оправдания, которую он сам ненавидел в себе. — Я его всегда с собой ношу. Мигрени у меня, хронические, я... — он запнулся, сглотнул вставший в горле комок. — Клянусь, это просто обезболивающее, обычное, из аптеки! Если не веришь... я могу сам первую съесть! Вот, смотри! Сейчас, прямо сейчас!

И, не дожидаясь ответа, не дав себе времени на раздумья, он торопливо сгрёб обратно в ладонь одну из таблеток, сунул её в рот и демонстративно сглотнул, чувствуя, как сухая, горькая крошка царапает горло, а по языку расползается отвратительный, терпкий привкус. На мгновение он зажмурился, борясь с тошнотным спазмом, который подкатил к горлу, и снова распахнул глаза, глядя на Кашина смесью вызова и почти животной мольбы. В его взгляде читалось отчаянное желание доказать свою безобидность, быть услышанным и, возможно, даже чуть-чуть принятым.

Даня хмыкнул — скорее тяжёлый, сдавленный выдох, чем смех, — но в этом звуке, вопреки ожиданиям, не было привычной, режущей слух агрессии. Он помедлил ещё пару мгновений, гипнотизируя взглядом белую таблетку на бледной ладони Руслана, а затем, с неожиданной для его состояния осторожностью, почти неуклюже, взял её. Их пальцы на долю секунды соприкоснулись — горячая, шершавая, сбитая в мозолях кожа Дани и ледяные, тонкие, почти прозрачные пальцы Тушенцова, — и Руслана передёрнуло, словно от удара током, пронзившего всё тело. Он отдёрнул руку так резко, будто обжёгся о раскалённый металл, и спрятал её в карман худака, сжимая в кулаке влажную ткань.

Кашин закинул таблетку в рот без всякой осторожности, едва не поперхнувшись, и запил остатками воды из термоса, сделав несколько судорожных, глубоких глотков. Затем, протянув термос обратно, он вдруг обмяк, уронив голову на холодную спинку скамейки и прикрыв глаза. Лицо его, ещё мгновение назад такое напряжённое, искажённое подозрением и злобой, внезапно разгладилось, черты обмякли, и в тусклом свете фонаря вдруг стало отчетливо видно, какой он, по сути, ещё молодой. Совсем мальчишка. Восемнадцать — всего лишь восемнадцать лет, но сколько же тяжести успело налипнуть на эти плечи, сколько злости въелось в эти резкие линии лица.

Руслан растерянно застыл, сжимая возвращённый термос в похолодевших пальцах и чувствуя, как тепло, исходящее от стенок, постепенно уходит, уступая место холоду окружающего мира. Он не знал, что делать дальше. В его голове, привыкшей к чёткому планированию и постоянному просчитыванию шагов, сейчас царил полный, оглушительный хаос. Все его инстинкты, выработанные годами выживания, кричали о побеге, требовали немедленно развернуться и бежать прочь от этой проклятой скамейки, от этого опасного человека, оставляя его здесь, в мерзкой луже собственной блевотины, наедине с его демонами. Но что-то глубинное, древнее, то самое, что заставляло его подкармливать бездомных кошек у подъезда, тайком подкладывая им кусочки колбасы, и жертвовать последние деньги на уличных музыкантов, играющих пронзительные баллады о несчастной любви, — это необъяснимое чувство приковывало его к месту, не давая сделать шаг в сторону спасения.

Он осторожно переступил с ноги на ногу, чувствуя, как промокшие кеды неприятно хлюпают, впитывая ледяную ноябрьскую сырость, которая уже начинала подбираться к его щиколоткам. Вокруг было до звона в ушах тихо — только далёкий, приглушённый шум проезжающих где-то вдали машин, мерное, тяжелое дыхание Дани и собственное, слишком частое, слишком нервное сердцебиение, пульсирующее в висках, отдающееся глухим стуком в грудной клетке.

Внезапно Кашин приоткрыл один глаз — мутный, с красными прожилками, с тяжелым налившимся веком, которое, казалось, весило тонну. Он уставился на Руслана, по-прежнему стоящего в нерешительности, и в этом взгляде мелькнула привычная, острая брезгливость, которую Тушенцов уже выучил наизусть за эти месяцы травли. Но голос, когда Даня наконец заговорил, прозвучал неожиданно ровно, почти равнодушно, лишённый привычных угрожающих ноток.

— Хватит трястись. Садись, — бросил он, кивнув на свободное место скамейки рядом с собой. — Не стой, как истукан. Аж тошно смотреть. И так блевать тянет.

Руслан замер, не веря собственным ушам. Ему казалось, что он ослышался или что это очередная жестокая шутка, изощрённая ловушка, которая неизбежно закончится новым ударом, новым унижением. Но Даня не смотрел на него с привычным вызовом, не скалился в предвкушении скорой расправы. Он просто сидел, тяжело опершись локтями о собственные колени, и устало смотрел куда-то в сторону тёмной, маслянистой воды, не проявляя ни малейшего интереса к реакции перепуганного первокурсника. Казалось, он забыл о его существовании или, по крайней мере, сделал вид, что забыл.

— Не бойся, — добавил Кашин, и в голосе его, на удивление, послышалась какая-то обречённая, пьяная усталость, граничащая с апатией. — Сил нет даже руку поднять. Да и... — он замолчал, словно подбирая слова, — не хочу тебя пачкать, такой... правильный, — он сделал паузу, криво усмехнувшись собственным словам, и в этой усмешке не было злости — только горькая насмешка над самим собой. — Тьфу.

И хотя его слова звучали с привычным оттенком презрения, в них не было той острой, колючей агрессивной угрозы, что всегда предшествовала ударам. Просто усталая констатация факта, произнесённая с тяжёлым, протяжным вздохом, как будто само существование Руслана в этом мире было для Дани досадным, нелепым недоразумением, но совершенно не тем, ради чего стоило тратить остатки сил сейчас, в этом разбитом, вымотанном состоянии.

Руслан помедлил. Внутри всё болезненно сжималось от страха, от недоверия, от осознания полной абсурдности происходящего — он, жертва, сидит рядом со своим мучителем, и тот предлагает ему присесть, словно они старые приятели. Но ноги уже почти не держали его — от постоянного напряжения и пронизывающего холода они начали мелко, предательски подрагивать, и сил продолжать стоять на месте просто не оставалось. Он сделал осторожный, почти неуловимый шаг вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Потом ещё один, более уверенный, и, затаив дыхание до рези в лёгких, опустился на самый край скамейки, оставляя между собой и Даней почти метровое расстояние, как последнюю линию обороны.

Даня никак не отреагировал на его маневр. Он так и сидел, уставившись невидящим взглядом в черноту речной воды, отражающей тусклые огни противоположного берега, и казалось, что Руслана для него больше не существует в принципе, что он растворился в ночном воздухе. Тишина повисла тяжёлая, неловкая, густая, как патока, наполненная только их прерывистым дыханием и далёким, призрачным шумом засыпающего города. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался единственным связующим звеном с реальным миром.

Руслан сидел, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не спровоцировать вспышку гнева, и сжимал в окоченевших пальцах тёплый ещё термос, чувствуя, как холод методично, сантиметр за сантиметром, пробирается под тонкую ткань худака, заставляя его мелко, почти незаметно дрожать. Он украдкой покосился на Кашина — профиль того в тусклом, болезненно-жёлтом свете фонаря казался вырубленным из старого, потрескавшегося камня: резкий, тяжёлый, сломанный, с глубокими тенями под скулами. Вся поза Дани выражала глухую, почти животную усталость, будто он нёс на своих плечах неподъёмный груз, который сгибал его к земле, и только сейчас, в этом пьяном, полубессознательном забытьи, позволил себе на мгновение сбросить его, чтобы перевести дух.

Молчание затягивалось, становилось вязким и липким, как ноябрьская грязь под ногами. Руслан уже начал думать, что они так и просидят до самого рассвета, не проронив ни слова, превратившись в две каменные статуи на фоне тёмной воды, когда Даня внезапно заговорил. Его голос прозвучал глухо, почти неразборчиво, будто он обращался не к Руслану, а к чёрной, маслянистой глади Невы, которая равнодушно впитывала его слова.

— Знаешь, чего я больше всего не выношу? — начал Кашин, не поворачивая головы, продолжая смотреть куда-то вдаль. — Таких, как ты. Весь этот ваш... стиль. Эти тряпки, значки, наушники. Эта... хрупкость ваша, — он поморщился, словно пробовал слово на вкус. — Будто вы не люди, а придурки какие-то. Стеклянные, что ли. Чуть тронь — и рассыплетесь.

Он сплюнул в сторону, небрежно, и Руслан вздрогнул от этого резкого звука, но промолчал, продолжая смотреть на свои бледные руки, сжимающие термос, и чувствуя, как слова впиваются в него мелкими колючками.

— Думаешь, я специально тебя выбрал? — продолжал Даня, и в голосе его послышалась странная, пьяная отстранённость, словно он размышлял вслух о чём-то давно решённом. — Да нет. Ты просто первый под руку попался. Вот такой... — он неопределённо повёл рукой в воздухе, даже не глядя в сторону Руслана. — Весь из себя непонятный. Выбешиваешь. Понимаешь?

Руслан молчал, чувствуя, как каждое слово царапает его изнутри, как они вонзаются в старые, незажившие раны, оставляя на них свежий, жгучий след из соли. Ему хотелось сжаться в комок, стать маленьким и незаметным, провалиться сквозь землю, исчезнуть из этого мира, но он продолжал сидеть, вцепившись побелевшими пальцами в тёплый металл термоса, и покорно ждал, пока этот монолог закончится.

Но Даня вдруг замолк. Несколько долгих секунд он просто смотрел на воду, хмурясь и тяжело дыша, а затем его взгляд расфокусировался, и он резко, без всякого перехода, переключился на совершенно другую, случайную тему, так, будто только что не оскорблял Руслана, а обсуждал погоду на завтра.

— Слышь, — сказал он, всё так же не оборачиваясь, — а у Хованского этот долбаный чайник всё ещё течёт? Вечно у него вода по всей столешнице, хоть лужу не разводи. Задолбал уже, честное слово. Я ему говорил, надо новый купить, элементарный же вопрос, а он... — Даня махнул рукой, выдохнул с глухой, пьяной досадой. — Плевать ему. Так и живёт с этой лужей, как свинья в хлеву.

Руслан на мгновение остолбенел от такой резкой, абсолютно нелогичной смены темы. Сердце его всё ещё бешено колотилось от только что услышанных оскорблений, но пьяный, перегруженный алкоголем мозг Дани уже ушёл в другую плоскость, оставив его недосказанным, подвешенным в воздухе между унижением и странным, почти бытовым равнодушием. Это было так нелепо, так абсурдно, что у Руслана на миг перехватило дыхание.

— Я… я не знаю, — тихо ответил он, и голос его прозвучал неуверенно, почти беззвучно, как у пойманной мыши. — Я не был у него. Мы не общаемся.

— И не надо, — буркнул Даня, зевнул широко, по-собачьи, обнажая зубы, и потёр лицо тяжёлой ладонью, словно пытаясь стереть с себя остатки сна. — Душно там. И вечно кто-то орёт, как базарная баба. Задолбали все, честное слово. Хованский, кстати, ещё и храпит, как старый трактор, спать невозможно, когда он рядом. А Юлик вчера опять с какой-то шмарой пришёл, прям посреди пьянки начали целоваться, при всех, ни стыда ни совести... — он скривился с отвращением. — Тьфу, мерзость.

Он говорил равнодушно, с той особенной, свойственной глубоко пьяным людям отстранённостью, когда слова льются сами собой, автоматически, не встречая никакой преграды в виде внутреннего фильтра или здравого смысла. Будто он совершенно забыл, что разговаривает с тем, кого самолично избивал неделю назад в школьном коридоре, чьи слёзы он ещё помнил? Будто на скамейке сидел его старый, надёжный приятель, которому можно вывалить все свои мелкие, накипевшие бытовые раздражения, не опасаясь осуждения или предательства.

Руслан сидел, впитывая эту странную, почти сюрреалистичную беседу, и совершенно не знал, как реагировать. Каждое нервное окончание в его теле кричало об опасности, предупреждало, что любой неосторожный шаг, любое лишнее слово могут разрушить эту хрупкую, эфемерную иллюзию мира. Он боялся, что малейшее движение или звук разбудят в Кашине спящего зверя, заставят его вспомнить, кто на самом деле сидит перед ним. Поэтому Руслан просто кивал, иногда издавал короткие, ничего не значащие звуки согласия, и молча ждал. Ждал, когда Даня устанет говорить, выговорится, опустошит свой пьяный разум до дна, когда его внимание снова переключится или он, наконец, провалится в беспробудный сон или хотя бы настолько оклемается, чтобы уйти самостоятельно.

А Даня всё продолжал бормотать что-то о странных соседях, которые вечно шумят по ночам, о вечно холодной воде в кране у Юры, из-за которой невозможно помыть посуду, о том, как он ненавидит, когда кто-то без спроса трогает его вещи, и о том, что пиво в местном ларьке стало каким-то кислым. Темы сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, хаотичные, бессвязные, продиктованные алкогольным хаосом, кружащимся в его голове. И в этом бесконечном потоке сознания не находилось места для глубоких, проникновенных вопросов, для попыток заглянуть в душу. Только мелкая, бытовая, совершенно безразличная болтовня пьяного человека, который забыл, что сидит рядом с заклятым врагом.

Руслан медленно, украдкой выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу ослабевать, отпуская его из своих железных тисков. Он всё ещё боялся, по-прежнему был готов в любой момент вскочить и бежать, не оглядываясь, но пока Кашин был погружён в свой собственный, причудливый мир, он позволял себе просто существовать рядом, быть частью этой странной ночной сцены. Смотреть на чёрную, маслянистую воду, отражающую одинокие огни, вдыхать колючий, пахнущий гарью и сыростью воздух и слушать этот пьяный, бессвязный, но странно безобидный в своей отстранённости монолог. Слушать и задаваться одним вопросом, который крутился на языке, но так и не решался сорваться с губ: а кто же из них на самом деле более одинок в этом холодном, равнодушном городе — тот, кто сидит и молча слушает, позволяя чужой боли течь сквозь себя, или тот, кто говорит, не обращаясь ни к кому, заливая свою пустоту дешёвым алкоголем и случайными словами, которые никому не нужны?