первокурсник 15

Прошла неделя.

Осень в этом году выдалась на удивление мягкой — Питер, обычно хмурый и промозглый уже к середине сентября, словно решил сделать одолжение и подарить несколько по-настоящему тёплых, почти летних дней. Солнце, щедрое и по-своему ласковое, лилось сквозь широкие, чуть запылённые окна аудитории — того самого кабинета на четвёртом этаже, где вечно пахло мелом, старой мебелью и чьим-то забытым кофе, — и заливало последние парты тёплым, почти медовым светом, в котором танцевали, медленно кружась, миллионы золотых пылинок. Этот свет струился по широким плечам Данилы, по его рыжеватым, взлохмаченным волосам, которые он с утра даже не попытался привести в порядок, и превращал весь его силуэт в нечто почти живописное — словно сошедшее с полотна какого-нибудь ленивого художника, любящего своих грубоватых, но красивых героев.

Кашин сидел, развалившись на стуле в своей любимой, самой непринуждённой и наглой позе — откинувшись на спинку так, что передние ножки оторвались от пола и балансировали где-то в воздухе, вытянув длинные, обтянутые чёрными адидасовскими штанами ноги чуть ли не до середины прохода. Он был прекрасен в этой своей расслабленной, чуть небрежной уверенности — и прекрасно это осознавал, ощущая каждой клеткой, как несколько пар глаз украдкой скользят по его фигуре, как девчонки с первых рядов то и дело оборачиваются, делая вид, что ищут кого-то в глубине аудитории, а на самом деле — его. Улыбка, лёгкая, самодовольная, кривящая уголок губ, то и дело трогала его лицо, когда он вспоминал сегодняшнее утро.

Сегодня он королевски, с чистой совестью и абсолютным похуизмом, проебал первую пару. Просто не встал. Будильник орал где-то рядом три раза, надрываясь истеричными трелями, и рыжий с изяществом человека, которому на всё глубоко плевать, сбрасывал его каждый раз — не открывая глаз, просто шаря рукой по тумбочке и тыкая куда попало. А потом, когда часы показали без десяти девять, понял, что смысла вставать уже нет, и провалился обратно в тяжёлый, липкий сон, из которого вынырнул только к половине одиннадцатого. Зато успел ровно ко второй паре — успел, несмотря на то что на сборы ушло целых двадцать минут, и даже умудрился занять последнюю парту у окна.

Самую любимую. Ту самую, где солнце, золотое и тёплое, пригревает плечи, где можно разложиться, как барин на диване, вытянувшись и завладев всем пространством, и где никто — ни препод, ни сокурсники — не видит, чем ты на самом деле занят. За этой партой Данила ощущал себя почти неуязвимым, спрятанным от всего мира за невидимой стеной из солнечного света и собственного похуизма.

Друзья ещё не притащились — то ли проспали, как обычно, то ли зависли где-то по пути, залипая в телефоны, то ли просто решили, что первая-вторая пара — это не для настоящих мужиков. Кашин не проверял. Он вообще редко проверял, где шляются его «подсосы», как он их иногда про себя называл, — они всегда появлялись рядом в нужный момент, словно чуяли, и этого было достаточно. А пока их не было, он, предоставленный самому себе, скучал.

Скука была особенная, ленивая, тягучая, как патока, — та самая, когда вроде бы всё есть, всё хорошо, солнце греет, тело в тепле, но внутри что-то ноет, тянется, требует какой-то неясной, неопределённой пищи. Парень лениво листал чаты в телеграме, пробегая глазами по бесконечным уведомлениям, мемам, голосовым сообщениям от знакомых и полузнакомых людей, постикам из пабликов, на которые он даже не помнил, как подписался, — скользил по этой ряби лиц и текстов, не задерживаясь ни на чём, ощущая, как внимание рассеивается, тает, как дым. Пока палец, словно сам по себе, словно ведомый какой-то внутренней, давно сложившейся привычкой, не замер над знакомой иконкой.

щпп рУс4 :3

Кашин и сам не заметил, как это стало манией. Как это вообще умудрилось произойти с ним — с ним, который никогда особо не интересовался чужими жизнями, разве что в качестве подпитки для сплетен или повода для насмешек. Но вот поди ж ты. Почти неделю, каждый день, затаившись на этой самой парте у окна или в перерыве между парами, он заходил туда — сначала украдкой, словно воровал, словно делал что-то запретное и стыдное, потом всё смелее, всё увереннее, словно заходил к себе домой. Читал каждый пост, каждую строчку, каждый комментарий, стараясь не пропустить ни единого слова, ни единой мелочи.

Иногда ставил реакции — тихо, незаметно, растворившись в списке других читателей, — и получал от этого странное, почти физическое удовольствие. Оно разливалось где-то в груди, тёплое, щекочущее, непонятное. Удовольствие от наблюдения за чужой жизнью — маленькой, наивной, но такой настоящей, словно он смотрел в замочную скважину чужого мира, где всё было иначе, чем у него.

Подписчиков в канале было совсем немного — пара десятков, не больше, — и Руслан, судя по всему, просто не обратил никакого внимания на подписку неизвестного пустого аккаунта без аватарки и с именем из случайного набора букв. Или, по крайней мере, не увидел в этом ничего дурного, раз всё ещё не забанил. Эта мысль — что он всё ещё здесь, что его никто не прогнал, — грела Даню сильнее, чем он готов был признать.

Жизнь парня была удивительно тёплой, живой, наполненной мелкими историями и искренними мыслями. Он писал про свои дни — про то, как опоздал на автобус, как купил еды домой, как случайный прохожий улыбнулся ему на улице. Про музыку, которая играла у него в наушниках, про фильмы, которые он смотрел в гордом одиночестве или в дискорде с друзьями, про важные для себя вещи — маленькие, почти незаметные, но которые он почему-то считал нужным зафиксировать, словно вёл дневник нараспашку, хотел, чтобы кто-то — пусть даже незнакомый, случайный — увидел его.

И ещё общался с другими админами канала — парой интернет-друзей, как понял Кашин. Они перекидывались шутками, странными мемами, спорили о фильмах и группах, и в этих переписках Руслан казался совсем другим — живым, улыбчивым, почти счастливым. Рыжий читал эти строчки и ощущал, как внутри что-то сжимается, но что именно — он не понимал и не хотел понимать.

Сегодня он листал очередную подборку сообщений.

На автомате, как делал это в каналах своих друзей, бездумно, не отдавая себе отчёта, он провалился в комментарии — и пальцы сами набрали под недавним постом о фильме «Третий лишний»: «Точняк, я фильмы с Марком Уолбергом обожаю ваще». И только когда сообщение улетело, когда синее облачко с текстом исчезло с экрана, отправленное в неизвестность, до него дошло.

Пиздец.

Данила замер, ощущая, как по спине, от затылка до самых пяток, прокатывается холодная волна. Руки на секунду онемели, а в горле пересохло. Он только что написал в канал Руслана. С пустого аккаунта. И теперь тот точно обратит внимание, прочитает, насторожится. Заметит, что аккаунт пустой, без аватарки, без описания, без ничего — просто фантом, призрак, случайно забредший на его маленькую территорию. И удалит. Забанит. И всё — конец, любимое развлечение последней недели, этот маленький тёплый огонёк в его холодной, серой, пропитанной перегаром и злостью жизни, погаснет навсегда.

Он сгорбился над партой, уронив голову на сложенные руки, и глухо уставился в столешницу — в серую, исцарапанную, испещрённую чьими-то инициалами и глупыми надписями поверхность. Внутри всё сжалось от досады и злости на самого себя. Он вёл себя как идиот. Как влюблённый школьник. Подписался, читал, ставил реакции, словно ему пятнадцать, словно он не Даня Кашин, которого все боятся, а какой-то жалкий подглядыватель, и теперь одним нелепым, глупым комментарием разрушил всё. Солнце всё так же лилось из окна — тёплое, ласковое, беззаботное, — но рыжий его больше не замечал. Он лежал, уткнувшись лицом в ткань своей толстовки, которую подложил под голову вместо подушки, вдыхая знакомый запах табака и стирального порошка, и тихо ненавидел себя за то, что не может просто не думать. За то, что ему вообще не всё равно.

И тут телефон в руке коротко дрогнул.

Уведомление.

Кашин замер, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь даже моргнуть. Сердце остановилось, потом забилось где-то в горле, тяжело, глухо, часто. Через мгновение, словно сомневаясь, словно не веря, он поднял голову — медленно, очень медленно, словно боялся спугнуть это хрупкое, нелепое чудо. На экране светился значок телеграма. Он открыл его дрожащим пальцем, и сердце пропустило удар.

«даа, в планете обезьян он классный оч»

Ответ. От Руслана. Тому самому комментарию. С пустого аккаунта.

Данила охуел. По-настоящему, до звона в ушах, до тёмных пятен перед глазами. Он вцепился в телефон обеими руками, словно тот мог исчезнуть, словно это был мираж, который растает, стоит только ослабить хватку. Перечитал сообщение раз, другой, третий, четвёртый — впитывая каждую букву, каждое слово, как губка воду. «даа, в планете обезьян он классный оч». И вдруг понял, что улыбается. Широко, глупо, как последний идиот, как мальчишка, получивший в подарок что-то невероятное, чего не ждал и о чём даже не смел мечтать.

Руслан не понял. Не понял, кто ему пишет. Не понял, что это Кашин — тот самый Кашин, который избивал его в коридорах, который травил его, унижал, превращал его жизнь в ад. Он ответил — легко, доброжелательно, по-человечески, как отвечают незнакомцу, который просто оставил приятный комментарий под постом. Словно они — два случайных человека, встретившихся в интернете, между которыми нет ничего, кроме пары общих слов о фильме.

Рыжий чуть не подпрыгнул на месте. Всё тело напряглось, как пружина, готовое выстрелить, заорать, засмеяться, что-то сделать — хоть что-то, чтобы выпустить это невероятное, переполняющее его чувство. Он сдержался из последних сил, вцепившись в край парты так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди разливалось что-то тёплое, светлое, почти болезненное в своей интенсивности. Он ощущал себя ребёнком, которому только что подарили весь мир — и он не знал, что с ним делать.

Больше писать он ничего не стал. Не хотел спугнуть. Не хотел сломать это хрупкое, нелепое, невозможное чудо. Он просто ткнул пальцем в ответ Руслана, поставив реакцию — сердечко. Маленькое, красное, тёплое, оно расцвело под сообщением, как крошечный огонёк, как знак того, что он здесь, что он видел, что он… что он что-то ощущает.

А потом отложил телефон на самый край парты, подальше от себя, словно боялся, что не сдержится и напишет ещё что-нибудь. И снова уронил голову на толстовку, глупо улыбаясь куда-то в мягкую, тёплую ткань, пахнущую домом — или тем, что у него было вместо дома. Солнце грело его плечи, затылок, спину, текло по рыжим волосам, и город шумел где-то там, за окном, и шла пара, и препод что-то бубнил у доски своим сонным голосом, и всё было прекрасно.

Всё было просто, чертовски, невероятно прекрасно.

Он лежал так, уткнувшись лицом в толстовку, и ощущал, как улыбка не сходит с губ, как она растягивает щёки, как от неё начинает болеть лицо, но он не мог её убрать. Не хотел. Эта улыбка была глупой, необъяснимой, абсолютно не свойственной ему — Дане Кашину, рыжему, наглому, злому парню с вечным запахом сигарет и быдловатым характером. И всё равно он улыбался. Как идиот, как влюблённый, как человек, у которого только что украли что-то очень плохое и подарили что-то очень хорошее, и теперь он лежит, не в силах поверить своему счастью.

Где-то в глубине аудитории хлопнула дверь, кто-то вошёл, зашаркал, и Кашин услышал знакомый гогот — это были его. Хованский, Юлик, Кузьма — вся честная компания, наконец-то соизволившая явиться. Они шумно пробирались между рядами, пихаясь и переругиваясь, и через минуту один из них — кажется, Юра — хлопнул Даню по плечу так, что тот едва не врезался носом в парту.

— О, Кашин, ты чё такой довольный?

Данила медленно поднял голову, всё ещё с этой идиотской улыбкой на лице, и посмотрел на Юру — но сквозь него, не видя, не понимая, не здесь. Потом моргнул, и улыбка медленно, неохотно сползла с губ, уступив место привычной, ленивой ухмылке.

— Да так, — пробормотал он, откидываясь на спинку стула и потягиваясь. — Ничё. Хуйня.

— Да ладно, — не поверил Хованский, плюхаясь на соседний стул и заглядывая ему в лицо. — Ты аж светишься. Что случилось-то?

Рыжий посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом, а потом снова отвернулся к окну, где солнце всё ещё лилось на его парту, тёплое, ласковое, обещающее что-то хорошее.

— Ничего, — сказал он тихо, и в голосе его не было ни раздражения, ни злобы, ни привычной грубости. — Просто день хороший. Вот и всё.

И это была правда. День действительно был хорошим. Как никогда хорошим. И Даня Кашин, гроза колледжа, рыжее быдло с адидасовской сумкой через плечо, сидел на своей любимой парте у окна, смотрел на солнечный свет, текущий по столешнице, и ощущал, как где-то глубоко внутри него, в самом тёмном, самом защищённом углу, тихо, неуверенно, но всё-таки тлеет что-то, похожее на тепло.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, что будет через неделю, через месяц. Не знал, узнает ли Руслан когда-нибудь, кто ему пишет, и что он сделает, если узнает. Но сейчас, в этот самый момент, в этой залитой солнцем аудитории, он не хотел думать о будущем. Он хотел просто лежать, греться, улыбаться в толстовку и знать, что телефон где-то на краю парты, тёплый и живой, хранит маленькое красное сердечко под ответом Руслана.

Пока Юра что-то говорил рядом, пока Кузьма ржал над какой-то шуткой, пока препод у доски монотонно бубнил про экономику, Даня Кашин лежал, уткнувшись лицом в толстовку, и улыбался.

И ему было хорошо.