ПЕРЕЗАГРУЗКА (фрагмент главы)

ПЕРЕЗАГРУЗКА (фрагмент главы)

Дмитрий Петровский

Я иду через ресторан гостиницы «Хилтон», и мать машет мне рукой. Она неплохо выглядит в свои пятьдесят пять, загорелая, ухоженная, ее прекрасные светлые волосы завиты и аккуратно уложены. Один швейцарский писатель, когда встретил ее с отцом, который на двадцать лет ее старше и уже был женат, назвал ее «призовой женой». Тогда ей было тридцать, да и писатель был помоложе и понаглее, чем сейчас.

На ней все светлое, много золота на шее и запястьях — раньше она себе такого не позволяла. И пока подхожу, я вглядываюсь в нее и не могу понять — с возрастом ли вкус притупляется, отступает перед желанием казаться моложе и привлекать внимание, или она во все времена выглядела адекватно своим годам. 

— Привет, мама, — я присаживаюсь рядом, растекаюсь по стулу. Перед свиданием с матерью я колебался между коксом и герой, выбрал все-таки героин. 

— Карстен! — Она тянется через стол обнимать меня, но не получается — тогда просто сжимает мои руки и садится обратно. — Ты такой усталый... Что, учеба?

—Учеба, — отвечаю я. 

— Что будешь есть? Я заказала бутылку вина, моего любимого... Помнишь, у отца было, в погребе?

— Мама, я не хочу вина! — При мысли об алкоголе меня передергивает. — Возьми мне воды...

— Надо же, мне кажется, ты раньше любил... Хорошо, возьму воды, как хочешь... 

Она подзывает официанта, который безошибочно определил главного за столом и заговорил с матерью. Немолодая дорого одетая женщина и студент в типичном студенческом шмотье — конечно мать и сын. Впрочем, могли быть еще жиголо и его клиентка. Я мысленно представляю себя со стороны — в волнах героина это получается на удивление отчетливо. Нет, не похож. У меня не то лицо. Не то для жиголо и вообще не то. 

— Я есть не буду, мама... Не хочу... 

— Карстен, ты что? Ты такой худой, усталый. Возьми что-нибудь…

— Хорошо, салат.

— Салат… Какой? — спросил официант.

— Какой-нибудь. Маленький. 

В этот момент зазвонил телефон. Я его вытащил и хоел сбросить — но в последний момент увидел, что звонит Дуглас. 

Мать с официантом изучают меню, она, должно быть, выбирает мне салат.

— Здорово, Карстен! Ну как ты?

— Нормально, — отвечаю я, — ужинаю с мамой. Ты как? Мы же с тобой встречаемся завтра.

— Ну да, да... — Голос Дугласа звучит неуверенно. — Карстен, тут это... Марк... передознулся. 

— Марк? — спросил я. Какое-то мокрое, липкое воспоминание. — Марк... Какой Марк?

— Ты сегодня с ним был. Я думал, ты вообще с ним… 

— Да брось, Дуглас. Я, с Марком! — Я смотрю на маму через стол. — Мне неудобно говорить, но, Дуглас… это дурацкая идея. 

— Карстен! — Голос на том конце звучал задумчиво. — Карстен, ты последний его видел... Он тебе ничего не говорил? Ты ничего не знаешь?

— Не знаю, — отвечаю я, — может, он просто хотел перезагрузиться. 

— Перезагрузиться?

— Да. Как компьютер — бац, перезагрузился, и он теперь где-то в другом месте, типа Марк-два-ноль. Дуглас, где мы завтра встретимся?

— Карстен, ты идиот! — Дуглас зло шипит в трубку. — Вы, фашисты, все такие идиоты. Ты последний его видел, и ты теперь говоришь мне эту хуйню!

— Дуглас! — зову я, забыв про мать и про ресторан. — Дуглас, погоди! Я не это имел в виду. Так завтра?

— Иди на хуй!

В трубке раздаются гудки. Я оглядываюсь — мать сидит напротив, ждет, пока я закончу.

— Твой друг? — спросила она.

— Так, — ответил я, — из университета...

— Что-то случилось? С компьютером?

— Ничего страшного. Посоветовал перезагрузиться.

Мы замолчали, я оглядывал зал, медленно двигавшихся официантов, посетителей, одетых в белое. Мать и сын беседуют. Ужасно захотелось кокаина. 

— Ты всегда разбирался в компьютерах. Я думала, ты будешь программистом. Зачем тебе эти психология, философия?

— Мама, я не разбираюсь в компьютерах. Я их включаю и выключаю. Это все. 

— Ты был таким необычным... Все мои друзья говорили, что ты талантлив, что из тебя что-то выйдет. 

Она мечтательно смотрит на меня. Без героина я бы не выдержал этого взгляда, — на моих глазах железная провинциалка, захомутавшая когда-то моего отца и отсудившая по разводу неплохие деньги, становилась сентиментальной клушей. 

— Я так хотела чтобы ты был другим. Посылала тебя во все эти школы... Я в твоем возрасте не видела ничего, кроме родного Трира. Мне казалось, там, за Мозелем, начинается другая жизнь...

— Мама, ладно... Что делает Сьюзен?

— Пошла за покупками. Насилу от нее отделалась. Хотела посидеть с тобой наедине. Что ты делаешь завтра? Покажешь мне свою квартиру?

— Да, конечно, извини, мама, я в туалет...

Слава богу, в «Хилтоне Мельбурн» в кабинках сливные бачки. Не надо нагибаться к крышке. Хотя в настоящих гранд-отелях есть еще и полочки. Все для клиента. «Хилтон» — дешевка.

Я вдыхаю последнюю линию, комкаю пакетик и кидаю в рот. Кокаиновая горечь на языке. Идешь на встречу с матерью — выбери правильный наркотик. Это все о том же. Возвращаясь к столику, привычно замечаю, как походка набирает пружинистость. 

На столе уже стоит салат. Мама ковыряет свое карпаччо. 

— Ну так что Сьюзен, мама?

— Сьюзен? Что Сьюзен... Спрашивает все время про тебя. А я не знаю, что ей рассказывать. Я сама ничего не знаю. Ты был у отца — как он?

— Нормально. По-моему, ему хорошо. 

— Ну и слава богу. Про меня не спрашивал?

— Нет. 

Тишина. Мама жует, отпивает вино из бокала. Я залпом глотаю стакан воды, салат остается нетронутым. 

— Карстен, чем ты занимаешься? 

— Мама, я учусь. Много. 

— Нет, это ты уже говорил. Я не понимаю толком, чему ты учишься, но ладно. Я про другое.

— Что другое?

— Ты же делаешь что-то другое. — Она вздыхает, и я вижу, что ее лицо осунулось, она все-таки постарела, словно бы только что, прямо здесь. — Раньше ты писал музыку. Играл на гитаре. Я тебе учителя по фортепьяно таскала. Ты учил французский. Я понимала, чем ты живешь. А теперь? Ты только просишь денег и говоришь, что учишься. Я чувствую, что ты... исчезаешь куда-то. Что меня просто нет в твоей жизни.

— Мама, какая ерунда! — Я убираю руки под стол, разминаю кисти. Кокаин действует.

— Ну расскажи, чем ты живешь? Занимаешься музыкой? Пишешь что-то? Кто твои друзья?

Тишина нависает над ресторанным залом, и пианист играет попурри из Моцарта, и люди в зале говорят приглушенно, и все это вместе звучит, как фабрика издали — мерное гудение, позвякивание приборов. Закрой глаза — и ты как будто в полой трубе, и только музыка доносится с какого-то ее конца... Это все об одном и том же.

— Что тебе рассказать, мама? — спрашиваю я и чувствую, что кокаин помимо воли выталкивает из меня слова. — Что же наконец удовлетворит твое любопытство? Тебе рассказать, мама, как пахли те мужчины, которые поднимались в нашу квартиру и втаскивали купленную тобой мебель, а я, ребенок лет семи, вдыхал их запах? Пот и грязь, мама, пот и грязь, земля, улица — открытый мир, сладкое, запретное, как окраинные районы, как дворы новостроек... У отца был не такой запах, и те мужчины, которые приходили к тебе в гости, когда ты ушла от отца, и те, с кеми он, отец, обедал — все пахли по-другому... 

По-другому пахли и те мальчики и девочки из Лондона, с которыми я учился — ради этого запаха не стоило менять страну. Зато парни с окраин, водители грузовиков, уборщики в ресторанах — они дышали потом и марихуаной, у одного из этих рабочих я принял из рук первый джойнт. Джойнт, мама, косяк, марихуана — я затянулся, потом еще и еще, и через пару затяжек и лондонский кокни, и ирландский Джок, на котором они говорили, мне показался роднее моего немецкого. У меня были хреновые оценки по английскому, мама — зато твой обожаемый сын, на которого ты возлагала такие надежды, научился говорить, как парни с улиц, и вертеть косяки — ловко, на подоконнике, на колене, на кирпичной кладке, на борте грузовика. 

Я смотрю в твои расширяющиеся глаза, мама, и думаю — ты так хотела огородить меня от жизни, ты выключала телевизор, когда на экране были сцены насилия, и говорила: мы это не любим. Имея в виду меня и себя. А когда в Лос-Анджелесе, на пустой и пыльной дороге, здоровенный бритый парень взял меня за задницу, отвел на задворки какого-то склада, толкнул в темноту — я не сопротивлялся, и сердце сладко замирало... И запах этого парня, солнце, соль, рабочая грязь — мне опять понравился больше, чем то, как пахли студенты и студентки в Лос-Анджелесе, — ради этого, право, не стоило менять континент и пересекать столько часовых поясов. Зато они долбили кокс. Кокаин, мама, — и деньги, которые посылала мне ты, и посылал отец — радостно оседали в карманах дилеров, а твой сын... О, твой сын ловче всех на курсе умел насыпать на стол горку, а потом провести по ней карточкой — и готова длинная, чуть загнутая дорожка, «автобан» — этому слову их научил я… 

Немного эйфории, потом отходняк, когда вспоминаешь свои детские игрушки и готов заплакать, — это кокаин, мама. Все, больше ничего. Ну да, еще секс — когда трахаешь ты, тогда имеет свои плюсы. Когда тебя — то, в общем, лучше обойтись. 

Я везде всегда ездил на такси, мама. И в Мельбурне тоже — этому я научился у тебя, до папы ты не могла купить машину, после — она была тебе уже ни к чему. А вот в Берлине я освоил и полюбил берлинское метро. Шестая линия, мне показал русский художник Леонид — по ней ездят парни с мутными глазами, редкими зубами и зелеными лицами. Они выходят на Шварцкопфштрассе, на Веддинг, на Леопольдплатц — ты видишь их и идешь за ними. В переходе, где никто не смотрит, суешь десятку, и парень выплевывает из-за щеки шарик героина, туго завернутый в полиэтилен и запаянный зажигалкой. Почему выплевывает? Ну как же, мама? Если накроет полиция, а у тебя во рту десять шаров героина — просто глотаешь их все, и как бы не при делах. И потом весь твой путь домой — одна сплошная молитва. Чтобы пакетики не раскрылись в желудке, потому что тогда это твоя последняя поездка. 

Да-да, я знал их всех, этих парней с шестой линии. И они знали меня, хотя как будто немного опасались — потому что тут ты все-таки добилась своего мама, ты воспитала меня не таким, как они, и сколько бы я ни хотел сбросить с себя твое хорошее воспитание — они чувствовали меня как чужака. 

Все это пусто, мама. Я мешаю кокаин с героином — это называется «спидбол», — сплю с мужчинами, у меня не будет детей, а у тебя — внуков. Я не знаю, чем мне занять всю оставшуюся жизнь. Я не знаю, стоит ли ее чем-то занимать или лучше попытаться прожить ее под героиновым наркозом, проскользнуть. Потому что нас всех обманули, мама, героин тоже не делает счастливым, он только приглушает боль. 

Мама, все бесполезно. Все слишком усложнилось, я попробовал все, у меня сотни номеров в телефоне, все звонят мне, я звоню всем. Людей слишком много, они все случайные. И если кто-то не случаен тебе — ты ему точно случаен. 

Это слишком много для одного, мама. Мне двадцать шесть, я опять сменил город, но это уже не помогает. Возможно, поможет перезагрузка… полная перезагрузка…

И я шевелю губами, не произнося ни слова, как во сне. Все это проносится в моей голове в одну кристальную кокаиновую секунду. И уже на излете, предчувствуя близящийся отходняк, я торможусь и говорю:

— Да, мама. Иногда занимаюсь музыкой. А мои друзья — это Дуглас и Дженнифер. Я вас обязательно познакомлю.