перемирие на вечер.

 День Святого Валентина стремительно приближался, перекрашивая город в приторно-розовые тона, убивая своей сладостью. Магазины переполнены милыми валентинками, букетами и прочей праздничной символикой. Парочки планируют свидания, одиночки придумывают признания, надеясь на взаимность. Вихри чувств витали повсюду, пропитывая каждую улицу. 

 Фёдор не любит праздники и любой чувственный, человеческий фарс. Он занят более важными вещами: разработкой планов и стратегий. Но сегодня он сделает исключение. 

***

В тихом баре, в отдалённом, скрытом от большинства глаз переулке, пахнет сыростью, горечью алкоголя и невысказанными фразами. Тёплый свет падает на лакированную стойку, игнорируя укромные углы, которых едва касалась атмосфера зала. Официант меланхолично потирает хрустальный стакан тряпкой, словно рядом никого нет. Его не отвлекает даже сегодняшняя дата. 

 Фигура сидит укрытая покровом тьмы. Именно тот человек, который нужен Фёдору. Это Дазай Осаму — злейший враг и избавитель от скуки в одном лице. 

 Немое перемирие на время. Чтобы изучить друг друга: повадки, возможные слабые места, планы. Не то чтобы они этого и так не знали, но в такой особенной атмосфере — никогда. Достоевский ставит на стол два стакана с виски: один — со льдом, другой — без. Осаму молча принимает напиток, взглядом разрешая сесть напротив. Бар — нейтральное место, где они, на удивление, существуют без привычной вражды. И это… пугает. 

 Они не разговаривают, но это и не нужно. Дазай выстукивает неизвестную мелодию пальцами, разглядывая многочисленные постеры на стенах. Фёдор очерчивает взглядом линию его челюсти, трепещущие на веках ресницы, завитки пушистых волос, невольно любуясь и замечая, как прыгает мускул на скуле. Единственное привычное чувство — осторожность, витающая возле их тел, пропитывающая одежду. Жесты замедленные, не резкие. Несмотря на вечерний договор, возможная опасность не отступала, ударяя в нос запахом металла. Они словно ходят по лезвию, заваливаясь на самый край, рискуя быть разрубленными пополам. 

 Достоевский изучает малейшие детали в своем оппоненте, считывая каждый тихий, едва заметный вздох, каждое движение пальцев по столешнице. Осаму не обращает на это внимания, склоняя голову в задумчивости. Для него это живое представление с одним актером, играющим жестокую роль, и одним внимательным зрителем, подмечающим каждый недочет. Он наслаждается абсурдностью ситуации, тестируя границы Фёдора. Провокационная расслабленность, открытая поза — прямой вызов, намек на постоянную вражду, забытую в этот день. 

 Воздух застывает, как стекло, под которым кипит бурная реакция, неспособная вырваться наружу. Сегодня они не враги, а люди, погрязшие в противоречивых чувствах и вдруг позволившие себе увидеть друг в друге другую сторону, уязвимую, расслабленную, человечную, на сколько это возможно…

 Дазай одним глотком допивает виски, прикрывая глаза от жгучей горечи алкоголя. Его палец медленно водит по краю стакана. Достоевский, не отрывая взгляда от своего бокала, делает тоже самое движение по столешнице — бессознательно зеркаля сидящего рядом. Их взгляды — в которых читается: «Я знаю, о чём ты думаешь, и я думаю о том же» — встречаются. Казалось, что это длится целую вечность, а не жалкие секунды. В этот момент, когда они осознали, что притяжение стало осязаемым, взаимным, Фёдор ловит себя на мысли, что тишина между ними не враждебная. Она тяжёлая, густая, словно гуталин, но в ней нет привычного желания найти слабину. В ней есть что-то иное — опасное любопытство. Он чувствует, как по спине пробегает холодок предчувствия. Скрип табурета, звон стекла и тихие разговоры от этого приглушаются, становясь далёким фоном. 

 Дазай ловит мельчайшие изменения в нём: привычный детальный расчёт отошёл на второй план, а на смену ему встало только чистое, незащищенное наблюдение. Это пугает, хочется разрушить этот момент привычными колкостями и язвительностью, но он выбирает другое… встаёт, кивком головы приглашает идти за ним, выходя из «Люпина». Резкий переход из душного бара в холодную, влажную ночь отзывается мелкими мурашками на коже. Ветер, который смывает остатки алкоголя и сырости, но забирает напряжение, развевает волосы. Город сверкает праздничными огнями, которые чужды им обоим. 

 Щелчок зажигалки и протянутая Фёдору сигарета — путь свободы, лёгкое движение, словно между ними нет расстояния в виде враждующих организаций. Осаму подносит огонь, поджигая свёрнутый в трубочку табак. Резко вспыхнувшие искры на миг освещают его спокойное лицо. Дазай ловко стучит о коробок, стряхивая пепел. Достоевский наклоняется к огню — небрежно, но расстояние между их лицами в этот момент — категорически маленькое. Они чувствуют тепло друг друга, — единственное, что сейчас согревает. 

 Они стоят плечом к плечу и смотрят на мокрый асфальт, в котором отражаются тёплые огни Йокогамы. Так могли бы стоять союзники. Или любовники. В их случае это было одно и тоже, и от этого становилось невыносимо. 

— Знаешь, Достоевский, — разорвал молчание Дазай, — в таких условиях твоё лицемерие выглядит… почти искренним.

 Он наклонил голову, выдыхая дым Фёдору прямо в лицо, заставляя прокашляться, и со смешком оттолкнулся обратно. 

— Осторожнее, Дазай, — фыркает в ответ. — Искренность — симптом, зачастую смертельный. 

 Повисает насыщенная пауза, они оба понимают, что перешли невидимую черту. Принципы так и кричат, что они совершают огромную ошибку, которая будет стоить очень много боли в будущем. Но… но точно ли они те люди, которым стоит беспокоиться о моральном праве? Осаму улыбается — не язвительно, а почти по-настоящему, что страшнее всего. Хочется просто отдаться потоку, отбросив все предрассудки и сбежать с единственным человеком, который способен его понять. 

 Дазай скользит взглядом по припухшим губам Фёдора, обхватывающим сигарету. Очередная затяжка — отравление лёгких ядовитым дымом. Они стоят на самом краю, а ветер толкает вперед — к обрыву. И чтобы сорваться, стоит сделать всего один шаг. И Осаму его делает, превращая жалкие сантиметры между ними в миллиметры. Под светом фонаря лицо Достоевского видно лучше: выраженные скулы, острый нос, и эти глаза, пленяющие и зовущие куда-то вдаль. 

 Город словно затихает, делая этот момент ещё более чувственным и интимным. Внезапная, назойливая вибрация из кармана Дазая разрушает всё. Он не реагирует сразу, держа пронзительный взгляд на лице Фёдора. Почти механически он достает телефон. Взгляд на экран, на котором записан контакт «Куникида» — и он буквально собирает себя по кускам, возвращаясь в образ детектива. Расправляет плечи, тушит сигарету о стену и поправляет край рукава, его лицо становится непроницаемым — очередная маска. Он отдаляется. Последний шанс сблизиться, узнать друг друга чуточку лучше теперь разбит жесточайшим способом. Единственный шанс утерян навсегда. 

 Возможная альтернативная реальность умерла на глазах Фёдора, так и не родившись. Он смотрит на окурок у себя под ногами и на стремительно удаляющуюся спину. Каждая мысль, пробегающая в голове, режет изнутри. Он кидает свою, ещё дымящуюся сигарету на плитку, превращая её в пыль подошвой ботинка. Их уже ничего не связывает. Его шаги чёткие и ровные. Он не оглядывается, стирая этот вечер, как глупую ошибку. Сильный ветер срывает розовую гирлянду с вывески магазина, швыряя её ему прямо под ноги, но он не обращает внимания.