Павел Колосницын: «Я говорю то, что считаю нужным, там, где я хочу и когда хочу. И готов за эти слова отвечать»

С началом полномасштабного вторжения в Украину российские власти усилили давление на людей с альтернативной позицией. По подсчётам «ОВД-Инфо», за 2022 год было больше 21 тысячи задержаний и минимум 370 фигурантов уголовных дел за антивоенные высказывания. Часть из них стали результатом трудов «бдительных» граждан. Так, из-за доноса одногруппников против студентки САФУ Олеси Кривцовой завели уголовное дело о «дискредитации армии» и «оправдании терроризма». Иногда истории доходят до абсурда: житель Красногорска донёс сам на себя из-за того, что в состоянии опьянения нанёс на стену дома антивоенное граффити. Предлагаем ознакомиться с материалом «Новой газеты. Европа» про культуру доносов в современной России.

В январе новгородский археолог Павел Колосницын сообщил на свой личной странице, что на него после серии доносов завели административное дело за «злоупотребление свободой массовой информации» (ч. 9 ст. 13.15 КоАП РФ). По этой статье ему может грозить от 30 до 100 тысяч рублей штрафа. Сейчас сотрудник Центра археологических исследований НовГУ и руководитель «Летней археологической школы» ожидает суд, который назначен на 21 февраля. Учёный рассказал в интервью Новгородскому «Мемориалу» о практике доносительства, самоцензуре и преподавании в НовГУ в современной России.

— Вы написали, что один из доносов «наконец сработал». Вы знали, что существует подобная практика?

— Ну, о том, что есть доносы я знал. Было множество угроз написать на меня заявление еще с 24 февраля. Периодически доходят слухи, что лежит несколько доносов. Когда меня в первый раз, в ноябре, вызвали для опроса в полицию, там сказали, что поступило «очередное заявление». То есть они были и прежде, но проводившиеся экспертизы не находили в сообщениях ничего противозаконного, а теперь их стало настолько много, что они должны отреагировать и провести со мной беседу. К тому же были публичные заявления от одного из студентов, мол, доколе будут терпеть высказывания этого предателя. При этом я ни разу не сталкивался с давлением лично на меня. Конечно, у меня испортились отношения с людьми, которые занимают другую точку зрения. Ну а кто-то сократил со мной контакты, вероятно из-за страха.

— Вы были готовы к тому, что полиция заинтересуется Вами?

— Я предполагал, поэтому у меня заранее была договорённость с адвокатом, и на эту беседу я шёл с ним. Сотрудники полиции взяли с меня объяснения и показали пост, на который был получен донос. В материалах дела было и заявление в полицию. Так я узнал, кто его автор, но раскрывать его, пока не состоялся суд, не буду. Там очень сложная и хитрая история, роман можно будет написать. Экспертиза показала, что пост, на который было составлено заявление, не содержит в себе ничего противозаконного. Он был написан в начале мобилизации, я не очень одобрительно о ней выразился, однако они начали проверять остальные мои публикации и, наконец, нашли один из комментариев в ветке разговора под другим постом. Там обсуждалось количество потерь, которые понесли обе стороны во время войны. Мне приписали, что я сообщаю ложную информацию о российской армии, причём тоже как-то хитро, через статью о злоупотреблении свободой массовой информации. 

После опроса мне сказали, что материалы будут направлены на проверку, ждите. Ждал, ждал, думал, что уже все прекратилось, и вот мне снова звонят, говорят, надо составить протокол. Пришёл, составили протокол о злоупотреблении свободой массовой информации. И вот сейчас я жду суд. Мы с защитником к нему готовимся, собираем материалы, чтобы отстоять свою точку зрения, которая заключается в том, что я не совершил того, что мне приписывают.

— Между этими визитами в полицию (в ноябре и декабре) вы находились в университете. Получается, что автор доноса всё это время был неподалёку?

— Нет-нет, написал заявление человек не из нашего университета, он даже не из нашего города. Хотя я лично с ним знаком, не близко, но пересекались.

— Вы ощущаете самоцензуру, когда высказываетесь по социальным и политическим вопросам?

— Естественно она есть. Я понимаю, что нужно написать, чтобы за тобой сразу приехала полиция. Можно высказать своё мнение, обходя определенные слова, но всё равно кто-то считает, что я уж чрезмерно откровенно пишу. Моя же позиция такая: свобода слова — это важнейшая из свобод. И я говорю то, что считаю нужным, там, где я хочу и когда хочу. И готов за эти слова отвечать.

— Как руководство вуза относится к вашей позиции?

— Я и до 24 февраля занимал достаточно независимую позицию и открыто высказывал своё отношение к происходящему. Поэтому, зная это, на меня, никогда не давили. Если, например, была бы какая-то разнарядка явиться на демонстрацию, я бы об этом даже не узнал. Все понимают, как я отвечу.

— Вы, должно быть, слышали о новом курсе истории для вузов. Как изменилось преподавание вашей дисциплины?

— Слышал, уж не знаю, что там будет, но оно мало повлияет на предмет, который я веду. Но что-то приходится учитывать. Я преподаю «Историческую географию» и, по программе, последняя тема — регионы России. Я сказал: «ребята, никто не знает, сколько сейчас в России регионов и где их границы, поэтому эту тему каждый изучает самостоятельно с опорой на свои представления о происходящем». Пропаганды своих взглядов я не веду, но если спросят прямо — отвечу. Мне кажется, это тоже важно. 

— У вас в VK всё ещё можно найти посты против фальсификации выборов. Вы как-нибудь ещё боролись с этим явлением?

— Да, я заинтересовался политикой в 2011 году. В знаменитом декабре 2011 года я выходил на протесты в Великом Новгороде. С тех пор много лет участвовал в выборах в качестве наблюдателя: как наблюдатель от партии, как журналист. В первый раз пошёл от коммунистов. Заодно познакомился с их пассивной позицией, в том числе касательно нарушений. Тогда, в 2012 году, председатель комиссии не хотел гасить неиспользованные бюллетени, приводил разные доводы. Наверное, хотел перестраховаться. Противостояние длилось больше часа, пока я не добился своего.

— Вы связаны ещё и с научно-просветительским проектом «Антопогенез.ру»? Как там относятся к войне?

— Да, я давно участвую в популяризации науки, в том числе сотрудничаю с ними. Ситуация непростая, одобряющих почти нет. Многие уехали из России, часть в феврале, часть в сентябре. Часть продолжает работать в стране.

— Не так давно вышел закон о популяризаторах науки, по которому для ведения такой деятельности необходимо получать лицензию от правительства. Он как-то коснулся вас?

— Я активно выступал против этого закона. Но, насколько понимаю, в нынешней ситуации этот вопрос оказался неактуален. Инициатива явно была попыткой политического контроля над общественными образовательными инициативами. Но всё ужесточилось и теперь используются другие методы. Я заранее решил, что закону о популяризации следовать не буду. Я делаю, что делаю, а спросят — будем решать.

— По подсчётам The Bell на декабрь прошлого года, с 24 февраля Россию покинули минимум полмиллиона человек. Первую волну спровоцировало начало войны, вторую — объявление мобилизации. Насчёт последнего, вы ощущаете себя в безопасности?

— Если ничего не изменится, то, рано или поздно, все попадут либо в армию, либо в тюрьму. Логика мобилизации такая.

— Многие бегут от давления полиции и возможных репрессий. Вы сами не собираетесь эмигрировать?

— Я не хочу!