part.2

От слов друга стало неожиданно тепло. Сердце болезненно ёкнуло и тут же забилось в быстром ритме. Руи никогда так не реагировал на Умути. Было странно, но не менее приятно. Словно впервые.

Первое время он пытался отвлечься от внезапных чувств, что незаметно начали заполнять его сердце. Сначала были лишь отголоски от случайных прикосновений, улыбок, которые излучали чуть больше тепла, чем обычно, и просто присутствия Умути.

В одну ночь Руи почувствовал, как сердце бьётся в груди от мыслей о нём. Оно почти болело от тяжести. Уснуть тогда так и не получилось, но часы до будильника пролетели незаметно. Руи успел лишь подумать, что потерять Умути сейчас куда страшнее часовни и самого первого дня, когда пастырь — или его фантазия — вглядывался в ночной сумрак через щель двери.

— Сынок, ты сегодня уставший.

— Меня кое-что тревожит, отец.

Понимание отразилось на его лице.

— Ты всегда можешь побыть наедине с собой и своими мыслями в исповедальне.

— Исповедальне..?

— Место, где ты можешь излить душу, а я буду обязан направить тебя на правильный путь.

— То есть я расскажу всё вам?

— Именно, сынок.

— Но в чём смысл? Я могу попросить вашего совета и просто так.

Слова пастыря казались лишь очередной попыткой соблюсти традиции.

— В исповедальне священник выступает не от своего имени, а в лице Христа. Я буду слушать тебя так, как это бы делал он: с бесконечным состраданием и желанием исцелить твою душу. Более того, пришедший остаётся в тайне. Ты знаешь, что Иисус Христос говорил о людях?

— Нет, отец.

— «Злых людей не существует, есть лишь люди несчастливые». Вот мы и должны помочь каждому, чтобы он нашёл тот самый путь и больше не совершал ошибок.

Пастырь по-отечески похлопал его по плечу, уходя. Диалог был завершён, но оставил после себя осадок.

Руи чувствовал непонимание. Для него традиции церкви всё ещё оставались странными. Возможно, прошло слишком мало времени, но что-то подсказывало, что дело не в этом. И псалмы до сих пор не были выучены. Руи не понимал Библию, слова не складывались в общий смысл, а прочесть дальше первой строчки и не упустить деталей казалось невозможным.

Но Руи понимал свои чувства. После этой ночи он осознавал влюблённость своего сердца. От этого не было легче.

Если мать осуждала его за найденную косметику, посчитав, что это сломает всё мужской в нём, то что бы она подумала о чувствах, источником которых являлся другой парень? Более того, мужеложство — страшный грех.

Сказать об этом пастырю, даже если по его словам в исповедальне он будет его слушать от лица Христа, казалось немыслимым. Руи не сможет рассказать об этом ни одной живой душе, даже Умути.

Как бы он ни доверял другу, только мысль, что тот может его не понять или, что ещё хуже, отвернуться, рушила его жизнь.

— Ты чего тут застрял? — Умути закинул руку ему на шею, утягивая за собой. — На математику опоздаем.

— Мути, я скоро подойду, — Руи отодвинулся от нежелательного контакта. — Ты иди пока.

Умути опешил от резкого движения, но спорить не стал. Бросив последний взгляд на Руи, он зашёл в класс.

Если его чувства грех, то он не имеет права осквернять ещё и Умути. За свою судьбу было не так страшно, но если Бог действительно слышит каждую их мысль и может наказать.. Умути не должен проходить через такое.

Не самый светлый человек в его жизни.

В классе их взгляды даже не встречаются. Руи чувствует, что на него пристально смотрят, но оборачиваться не смеет. Из-за того, что преподаватель стоит слишком близко, но на деле это лишь отговорки. Он боится. Боится, что чувства отразятся на его лице, и Умути всё поймёт. А потом возненавидит.

Он точно возненавидит Руи, если узнает, что тот погружает в грех их обоих.

Исповедальней оказывается маленькая кабинка в часовне. Она разделена на два отсека — для пастыря и ученика. Густая решетчатая сетка разделяет их, не позволяет увидеть лицо, но Руи узнаёт Тэюна по голосу. И надеется, что тому не хватит внимательности распознать его.

Пастырь не говорит первым — ждёт чужого раскаяния.

— Мои чувства неправильны, — голос звучит сдавленно.

— Почему ты так решил, сынок?

— Они являются грехом.

— Что именно ты ощутил? Зависть, ненависть?

— Нет. Это любовь.

Руи впервые вслух озвучил правду, но легче от этого не стало. Наоборот. Он словно клеймил себя, без права на сохранение тайны где-то глубоко в сердце.

— Почему она неправильная?

— Я читал в Библии. Мужчина имеет право испытывать такое только к женщине.

Молчание затягивается.

— А ты испытал это к другому мужчине?

— Да.

— Знаешь, сынок.. Чувства — это самое сильное, что есть у людей. Но они легко путаются, заставляют нас сойти с правильного пути. Словно сам бес сидит рядом и подсыпает яд. Ты понимаешь?

Руи кивнул, но не понимал, что его не видят.

— Пока ты не превращаешь свои чувства в действия, ты служишь Богу. И Он изо всех сил пытается тебя уберечь. Услышь его.

— Что мне делать, отец?

— Молиться. Исправиться.

Большего Руи не дожидается.

Умути замечает странное поведение Руи не сразу, лишь когда тот начинает отдаляться. Сначала он больше проводит времени в библиотеке, намереваясь наконец выучить псалмы, чтобы не избегать взгляда пастыря в часовне, а потом отвлекается и на неё.

Руи находит утешение в часовне, но больше оно похоже на отчаяние, которое он не в силах подавить: это чувство распространяется в его сердце словно болезнь. Пока оно преследует только по ночам, не давая нормально спать, но потом и вовсе перестаёт исчезать хотя бы на время.

Руи чувствует его каждый день и только в часовне, под пристальным взглядом статуи забывается.

Кажется, один только вид распятого Иисуса Христа его спасает, выжигает влюблённость намертво. Грех, который Руи ещё не успел совершить, тяжёлым грузом осел на грудную клетку. Он заранее чувствовал осуждение от Умути, матери, того же пастыря. От всей школы. Попытка избавиться от чувств, не дав им развиться, доставляла боль. Физическую.

Болело сердце, где и был корень влюблённости.

Именно им командовал Дьявол.

На вечерней службе Руи не сдерживается и оборачивается на самый последний ряд, где сидел Умути. Их взгляды встречаются в ту же секунду, и Руи хочет отвернуться, чтобы не видеть блеск боли от разлуки, на которую он сам их подтолкнул. С момента исповеди Руи ни разу не заговорил с другом, старательно игнорировал его, понимая, что таким образом обижает, но ничего поделать не мог. Он думал, что спасал.

Согрешить было страшнее, а чувства, которые вызывало лишь существование Умути, уже подводили к греху.

Оторваться от него было сложно. Умути нерешительно улыбнулся, но тут же вздрогнул от внезапно раздавшегося голоса пастыря и отвернулся. Контакт был потерян, но те секунды, что длились вечность, были слишком сладкими, чтобы жалеть о них.

Об этом Руи подумает вечером, лежа в постели, когда отчаяние снова возьмёт над ним вверх.

— Руи, ты отвлекался во время молитвы, — пастырь нагнал его у выхода из часовни, когда остальные ученики уже вышли.

— Я.. — голос охрип. — Отец, я лишь на мгновение отвернулся.

— В эти мгновения ты перестал говорить с Богом, отвернулся от него. И на что ты отвлёкся? На объект своего греха.

Руи едва устоял на ногах.

«Объект греха» прозвучало насмешливо, слишком ядовито для человека, что называл его сыном и каждый раз говорил, что направит на светлый путь.

— Почему вы считаете Умути грехом?

— Ты сам говорил мне о чувствах, что кажутся тебе неправильными.

— Я говорил об этом в исповедальне..

— Сынок, ты подходил ко мне после уроков ещё на прошлой неделе. «Чувства, которые мужчина имеет право испытывать только к женщине», помнишь?

Руи помнил. Он помнил эти слова, как сказанное пастырю в исповедальне, но никак не в академии. Более того, имя Умути он ни разу не очернил.

— Я не говорил вам, что, — Руи сглотнул, словно во рту появилась горечь, — объектом греха является Умути.

— Ты назвал его имя перед тем, как объяснил причину своих тревог и опасений, что Господь тебя накажет.

Возражение утонуло в плече пастыря, когда тот притянул его в объятия.

— Я понимаю, насколько сильно на тебя давит всё происходящее. Рассеянность сейчас нормальна, милый, но это не значит, что на службе можно пренебрегать своим обращением к Господу.

— Как мне исправиться, отец? — шепчет Руи.

— Молись. Столько, сколько сам посчитаешь нужным.

Руи возвращается в часовню. Распятая статуя уже давно не пугает, он к ней привык. Взгляд Иисуса Христа больше не кажется проникающим в самую душу. Встав на колени совсем рядом, Руи, наоборот, рассматривает его глаза, убеждается, что они не выглядят живыми. И никогда не выглядели.

Он не знает, сколько времени нужно провести в часовне для прощения, и ответ пастыря лишь добавил сомнений. Опоры нигде не было.

Руи не замечал как проходили часы и наступила ночь. Уходить не хотелось. Конечности словно налились свинцом, а тело вовсе перестало функционировать и слушаться. Он не мог встать, не мог уйти. И не собирался.

Ни одной молитвы не сорвалось с его губ — прощение не было заслуженно.

— Они говорят, что я неправильный. Что лишь существование другого человека подталкивает меня к греху. Господи, — Руи поднял взгляд, — пожалуйста, не допусти этого. Не позволь мне испортить жизнь другого человека.

Впервые за всё время по его щеке скатилась слеза. С этим не пришло облегчение. Все чувства, подавляемые и забытые, накатили с новой силой. Они душили.

Руи чувствовал, что в месте, где обычно всегда было холодно и был сквозняк, он задыхался. Горло словно сжали пальцами, перекрывая доступ к кислороду.

Шаги позади он услышал только когда человек подошёл почти вплотную. Руи резко обернулся, почему-то ожидая увидеть пастыря, но перед ним стоял Умути. Он растерянно смотрел на статую — вблизи видел её впервые.

— Был уверен, что ты тут.

— Почему?

— В твоих глазах появляется странный огонёк, когда ты смотришь на него, — Умути кивнул на Иисуса Христа.

— Не замечал.

— Ты и меня не замечал, ещё бы.

— Нет, Мути, я.. Нет.

— Ты обещал мне сохранить дружбу, пока мы здесь.

— Я её и не бросаю.

— Уже бросил. И ты сам это понимаешь.

Руи ничего не ответил. Внутри словно была пустота.

Он действительно всё бросил ещё с момента, как переступил порог часовни в первый день.