панацея

     Му Цин был прав, когда говорил, что Фэн Синю всегда недоставало хладнокровия и осторожности в битве, но какое-то неприятное неприятное чувство, смутно похожее на угрызения совести, всё равно тянуло в животе, когда он смотрел на глубокую рану на рассеченном плече Фэн Синя. Упрёками её было не перевязать, зато для того вполне сгодилась старая, но чистая рубашка Му Цина. Он решил, что такая потеря хоть немного загладит его вину — за то, что не смог прикрыть мечом от чужого удара. 

     — Убери руки, — рявкнул Фэн Синь со всей оставшейся в его изможденном теле пылкостью. 

     — Тут есть кто-то другой? Думаешь, достоин, чтобы сам наследный принц менял тебе повязку? — огрызнулся Му Цин. 

     Фэн Синь стих, но ненадолго. Он порывался подняться и убеждал, что такая пустяковая рана не может его остановить, но помрачневшее лицо Се Ляня подействовало на него отрезвляюще. Фэн Синь позволил уложить себя и промыть рану. Она всё ещё выглядела не слишком хорошо. 

     Утро было тяжёлым, но с наступлением полуденного зноя пришел и жар. Фэн Синь не открывал глаз, стоически сражаясь с одним из худших противников — самим собой; ему казалось, что кровь закипала прямо в жилах и бурлила, пытаясь разъесть его плоть и вырваться наружу. Он ещё старался шутить, выражая надежду, что наследному принцу даже сварившийся заживо соратник будет полезен. Му Цин заметил, что вареный павлин на вкус всё равно что петух, и Фэн Синь даже попытался стукнуть его, но не почувствовал, что ослабевшая рука так и не сжалась в кулак. 

     Когда солнце стало клониться к закату, Фэн Синь совсем замолчал. Се Лянь долго сидел у его подстилки из соломы, держа его за горячую руку, словно не давая уйти; он знал, что стоило бы отправиться на поиски лекарства, но не мог заставить себя покинуть друга. Му Цин ненадолго уходил, пытаясь найти в округе что-то из немногочисленных знакомых ему целебных трав. Безрезультатно. Время тоже было их врагом. 

     Наконец Се Лянь поднялся. Притихший Му Цин, хмуро следивший за ним из другого угла хижины, бросил вопросительный взгляд, когда принц положил в свою походную корзину их скудные припасы. 

     — Попробую обменять, — пояснил Се Лянь. — Когда стемнеет, мне уже ни один лекарь не откроет дверь. 

     С уходом наследного принца в хижине всегда становилось темно и мрачно. Му Цину не хотелось оставаться наедине с таким Фэн Синем; с неровным дыханием и посеревшими губами, с дрожащими веками и расцветшей кровавой хризантемой раной на плече. Повязка на лбу, вымоченная в прохладной воде, не снимала жар. Нужно было что-то холоднее. 

      Чуть помедлив, словно собираясь с мужеством, Му Цин протянул руку и потрогал горячий лоб. Му Цин помнил, как Фэн Синь всегда ворчал, что его бледная кожа на ощупь ледяная и вечно сравнивал его с подколодной змеей. Он думал об этом полдня. Собирался. 

       Они не любили касаться друг друга, и Му Цин нехотя положил свою руку поверх горячей ладони Фэн Синя, постепенно привыкая-приучая себя к его температуре. Тот вздрогнул в полузабытье, наверное, приняв его за Се Ляня; Му Цин поджал губы и склонил голову. 

      Он заглянул в щель не притворенной до конца двери. Му Цин лежал рядом с Фэн Синем, прижавшись к его лбу своим; они были совсем близко, сплелись-переплелись в объятиях: Му Цин — позволяя крепко держать себя и Почти что напрямую забирая жар на себя, Фэн Синь — цепляясь за него, как за своё единственное спасение. Се Лянь заметил, что Фэн Синь дышал медленнее и ровнее, глубже. Повязка на плече была свежей, но крови на ней не проступило. Кажется, его ледяное лекарство работало. 

      Се Лянь облегченно улыбнулся и закрыл дверь. 

      К утру Фэн Синю стало лучше.