палата №48. part 3/?

Заснул Руслан полностью в своих слезах и соплях, а проснувшись понял, что глаза настолько слиплись, что разлепить их было ох как не просто. Тихо хныча в подушку, парень вспоминал прошлое и что если бы всего один раз не спалился при матери со своими шрамами на руках, то возможно, всë бы обошлось и было намного лучше, нежели сейчас. Горевал о своей жизни до тех пор, пока нос не начало закладывать, глаза щипать от слëз, а также на подсознательном уровне понимал, что с утра будет заметная припухлость. Не мог он смириться с тем, что натворил. Хотелось пронзить себя чем угодно, лишь бы сразу насмерть. Суицидальные мысли преследовали его с подросткового возраста и он думал, что переходный возраст, перерастëт, сам себе это внушал, но как бы не так. Давно такого не было.

С тяжестью он трëт глаза – наконец-то тяжёлые веки поднялись. Долго лежать было тоже нельзя. Водные процедуры никто не отменял. Парень заправляет постель, переворачивает подушку на сухую сторону и ждёт когда большая часть людей проснётся, дабы не идти одному по коридору в ванную. У него было не так много времени, но всё же достаточно. Больше всего усугубляло ситуацию отсутствие хорошего освещения. Утро. Холодно, ещё и морозно. Вновь он сидит на кровати и рисует какие-то зарисовки ледяными руками, дожидаясь своего выдуманного времени.

Здесь ему с каждым днём становилось будто только хуже. Он потихоньку терял свои навыки рисования. Рука словно уже совсем не поддавалась – дёргалась или вообще сил вести линию не находилось. Тушенцов никому не показывал своих работ, для него это было что-то нечто большее, чем просто интимное. Скорее, запретное, доступное не любому человеку. Хоть в палате он и пребывал один, всё равно боялся, что его творения будут просматривать. Может быть, своему лечащему врачу он бы и показал, но мало ли эти каракули вызовут непонятные подозрения. Кто ж знал. Помимо размашистых рисунков в виде цветов, разворотов с любимыми персонажами и просто завитушками, где-то рядом он мог написать пару слов, в частности о том, как он себя ощущает и что чувствует. Рисование для него было как личный дневник. Только здесь не тяжело начать писать с чистого листа. Сперва ты должен разрисовать страницу, подумать о себе, а позже уже изложить мысли на бумагу. Так это выглядело не столь сумасшедше. Среди цветов, нарисованных тупым простым карандашом, могло скрываться что-то вроде: «Здесь люди косо смотрят на меня. Стыдно. Стыдно жить.». Сегодняшний разворот в блокноте, удивительно, но был посвящён именно Дане. Руся и сам не понял как начиркал его причёску, худые линии лица и в сторонке отдельно тонкую кисть руки с непонятной ему татуировкой. Профиль получилось рисовать намного интереснее, ведь каждый человек своими чертами лица уникален по своему. Например, у Кашина нос картошкой, а ещё расположение бровей близко к переносице. Это он и захотел передать в недо-скетче. Правда когда подписывал работу, вернее, кто на ней изображëн, забыл фамилию парня. А он вообще её спрашивал? подписал как: «Даня». Здесь Кашина не украшали привычные лилии, разворот был наполнен больничной тематикой и в основном это были капельницы, шприцы с иглами, блистеры таблеток. Руслану понравилось.

«Даня. 20. Вчера я встретил его в коридоре. Красивый. Красивый тогда, когда не просит меня говорить об этом настойчиво :( странный, но выглядит вполне нормально. Симпатичный. Ничего такого я у него не увидел. Мне нравятся его». Тушенцов резко захлопывает блокнот, как только на пороге его палаты появляется медсестра. Он переводит взгляд на молоденькую девушку и тут же опускает ноги на коврик рядом с кроватью, после обувается. «Да, уже иду» – отвечает он шатенке и ждёт, пока та скроется. Карандаш он прячет в блокнот, а блокнот под матрас кровати. Так будет целее и безопаснее.

После всех водных процедур он возвращается к себе. Совсем зарос в плане причёски. Волосы потихоньку начинают лезть в глаза, хотя, так вроде тоже неплохо. Пока Тушенцов ждал утренний обход, всё же решил дописать свои мысли в блокноте. Для этого специально прикрывает дверь и быстрее садится на кровать.

«... губы». Только успел написать Руслан и слышит, что ручку двери дёргают. Он быстро убирает блокнот под подушку и встревоженно сжимает кулаки, подавляя невроз. Опять обход, опять придётся нервничать и отвечать на заданные вопросы, а так не хотелось ничего. Врач спрашивал про состояние Руслана, а тот как обычно отвечал: "Нормально", но за этим скрывались усталость, бессилие и нежелание что-либо делать по весомой причине – зачем? Зачем стараться, если тебя всë равно отсюда не выпустят, ничего не светит ему кроме передозировки препаратами от которых он и умрёт, а матери наверняка скажут что, вот, наложил на себя руки каким-то образом и отравился. Глупо.

Обход прошёл более менее спокойно и особо Руслана ни о чëм не допрашивали как в предыдущие дни, спросили, не болит ли чего и врач ушёл в соседнюю «49» палату, где и лежал Кашин со своим расстройством. Прислонившись ухом к стенке, он старался услышать то, о чëм они говорят и, наконец, услышал. После таких новостей стало едва не по себе, но наверняка, врач преувеличивает и загнал нормального человека в психушку, Даня ведь такой обычный. Да и реакция человека на то, что его привезли в больницу не по собственному желанию была ожидаема.

После обхода сразу завтрак. Руслан еле поднимается и бредёт в столовую, которая находилась в паре метров от его палаты. Гречневая каша с молоком, разбавленная водой, хлеб с маслом и чай. Когда он увидел этот чудо-набор, то сразу же тяжело вздохнул. На подносе приносит за свой столик всё содержимое завтрака и ложкой начинает потихоньку есть, вылавливая только гречку, а молоко стараясь не набирать в ложку. На вопрос от медсестры: «Почему не ешь?» – ответ был простым: «Непереносимость лактозы». Ему же не нужны ко всему ещё большие проблемы с желудком, которые и так у него имеются. Зато его больше не доставали. Хлеб с маслом он не ел по той же причине, а чай почти выпил до конца. После завтрака приём таблеток. Руслан лишь делает вид, что выпивает их, на деле даже не кладя в рот, а зажимая в кулаке. У него был выбор: либо сохранять каждый приём этих таблеток, либо смывать в унитаз. Покамест Тушенцов положил таблетки в карман как только зашёл в свою палату. За соседней стенкой было тихо и спокойно, вроде бы. Поэтому где-то в одиннадцать Руслан решает задремать. В сон клонило быстро. Слабость и тошнота после каши давали о себе знать. Недолго повалявшись на кровати, шатен уснул и ему, как уже долгое время, ничего не снилось и то хорошо, ведь любой сон и любую мелочь он воспринимал всерьёз, особенно что касалось родных, нередко случались параличи. Удивительно, что он ещё не увидел Даню за сегодня...

Дане снилось детство. Холодная мать, минимум контакта, максимум унижений и миллион завышенных ожиданий. В третьем классе от него требовали участия во всех олимпиадах, конкурсах в школе и учёбы на одни пятёрки. Маленький Даня не понимал, что это не нормально, поэтому старался потакать матери во всём. Выполнял все её требования, но ей было мало. Ещё больше стараний, ещё больше уважения, лишь бы не допускать мысли, что общество может подумать что-то другое, нежели положительные качества. Таким образом Данечка стал зависим от собственных оценок. Полученные пятёрки воспринимались как должное, а четверки вызывали ужас, страх, панику, что уж говорить про тройки и двойки. В такой обстановке он закончил одиннадцать классов. Учился в колледже на третьем курсе до этого момента – строгий директор наверняка его уже отчислил. Но ничего, разберётся как выйдет из этой «психотюрьмы». Внутри опять страх, на глазах слёзы, а перед лицом контрольная, решённая на пять с минусом. Кашину плохо. Он находится в панической атаке, ловя на себе взгляды одноклассников и учительницы. Просыпается как от кошмара. Поднимается с кровати и тут же приседает на пол на обессиленных ватных ногах, пытаясь отдышаться. Но ничего, воздух не идёт. Кашин пытается вдохнуть, но только больше загоняет себя в яму. В один момент раз – стук в дверь. Панички как и не было. Даня дышит спокойно, будто секундой ранее он не давился вакуумом. В комнату заходит врач и Данила опять готовится врать. Дане пришлось придумать максимально глупую отмазку тому, почему он сидел на полу. Однако врач быстро перевёл тему на состояние Кашина. Он сказал, что спал как младенец и чувствует себя просто замечательно, на что психиатр хмыкает, что-то записывая в блокнот. Но честно признался в единственном – что он очень голоден. Парень не ел около суток и очень сильно проголодался, по ощущениям он даже похудел на пару килограмм. Выяснилось, что обед будет только через час, потому что завтрак он проспал. Придётся терпеть. По уходу психиатра Даня вновь выдвинулся наружу. Везде опять врачи, медсёстры, пациенты. Рыжий тут же направился к любимому кулеру, желая наполнить свой недовольный желудок хотя бы водой. Снова выпил три стакана и выбросил его в урну. Возвращаться в палату совершенно не хотелось. Было желание снова увидеть Руслана. Поджав губы, Кашин сел на диванчик напротив «48» палаты и стал терпеливо ждать того шатена.

«Он же придёт?»

Даня сидел в коридоре весь оставшийся час до обеда, но Руслан так и не пришёл. Он думал обо всём в мире, думал, что Руслан решил с ним больше не общаться из-за его реакции, думал, что больше не достоин его. Было уже даже почти уснул на этом несчастном диванчике, но парнишу отвели в столовую, аккуратно разбудив. Тот, разлепив глаза и не обнаружив Руслана, очень расстроился, но не подал виду. В столовой кишила жизнь хлеще, чем на этажах самой больнички. Много пациентов и мало персонала. Казалось бы, подходи, знакомься, но что-то не давало уйти с места и предложить дружбу беловолосому очкарику со шторками, хотя выглядел он весьма привлекательно.

Как только Руслан уснул, к нему постучались, что означало, что пора обедать. Ужасно. Ком в горле предшествовал какой-либо пище, но хотя бы сделать вид, что он поел, надо было. С горем пополам он встаёт с кровати и надевает тапочки, лениво направляясь в столовую под наблюдением врача. На диване никого. Удивительно, неужели Дане интересно просто валяться в комнате и ничего не делать? Вздохнув, чуть ли не за ручку парня ведут в столовую и на раздаче только он увидел Даню. Внутри будто бы всë замерло, сжалось. Руслан надеялся, что его не заметят и весь вчерашний разговор был просто случайностью. Стоя позади Кашина, шатен притих и ждал своей очереди. Внезапно женский голос выкрикивает знакомое имя – Руслан?! Даня поворачивается и видит его у себя за спиной. Почему не окликнул? Реально обиделся? Раздражительно вздохнув, Тушенцов видит как его друг разворачивается. Приходится давить улыбку из которой так и заметна была сухость, даже не хотелось улыбаться криво, но всë же хотя бы немножко показать, что он рад Дане, хоть и накосячил вчера полнейше. Даже если Руслан и обиделся, то Кашин не собирался идти первым к решению конфликта, хоть и выдуманного, а потому просто повернулся обратно и взял поднос. Наконец-то еда. Тушенцов кивает и показывает, что он под надзором у врача, поэтому разговаривать будет сложно, да и как то не хотелось. Оба садятся за один стол и Руслан всем своим видом показывает, что есть он не хочет, но говорить об этом как в первый раз было ошибкой, ведь так и до капельницы недалеко. Лениво и нехотя водит ложкой по тарелке с супом и, как и вчера, хлебает бульон, иногда заедает картошкой, к хлебу даже не прикасается от слова совсем, то же самое с безвкусной кашей на второе. Хоть парень и был обижен, он сел рядом с Русланом, надеясь, что он будет просить прощения, ведь один только его тон смог уничтожить ментальное самочувствие Кашина. Он исподлобья смотрит на парня, который копается ложкой в супе.

– «Ну может уже что-нибудь скажешь, нет?»

– «Не хочу с тобой разговаривать. Ты псих.»

Тяжело было что-либо говорить когда рядом сидит твой сопровождающий и смотрит на то, как ты якобы ешь. Как будто им не всë равно что с Русланом и как он питается. Но он видел, что Даня ждёт пока тот что-то скажет. Словно выпытывает. Наверняка разговоры были не запрещены во время обеда, даже, может быть, это будет к лучшему для врача, который видит, что пациент хотя бы с кем-то общается.

– Как спалось? – спрашивает невзначай Руслан и поднимет голову, смотря на Даню, который уже будто чем-то недоволен. А что он, собственно, сделал? Тушенцов уже и сам забыл что вчера, как оказывается, накосячил и теперь ему придётся вспоминать благодаря кислой мине Дани, что именно он сделал не так. Аппетит пропал напрочь, даже ловить картошку в супе не хотелось. Парень перешёл к чаю, который благополучно чуть ли не пролил из-за своего вечного тремора рук и внезапного тика.

Кашин уже заебался обижаться. Ему Руслан реально понравился, но пока что только внешне. Хотелось ему высказать какой он красивый и наконец-то нормально накормить. А то он и так худющий, так ещё и не ест ничего... Заданный вопрос Данилой игнорируется.

– Русь, – поднимает взгляд Даня, смотря своими глазами-океанами в тёмные шоколадные, – Мир? – и как ребёнок протягивает свой мизинчик чтобы заключить мирный договор путём прикосновения. Собеседник соглашается, протягивая свой мизинчик и оба сцепляются. Руслан вообще не ожидал что Даня будет протягивать руку в качестве извинений, вернее, мизинец. Будто бы они в детском садике. Но Тушенцов не обиделся, только рад был примирению с Даней, хотя даже не знал на что он мог обидеться вчера или уже сегодня. Они вообще ссорились? Руслан закрыл на это глаза и протянул свой мизинец костлявый, они помирились и на лице едва смуглом улыбка сияющая появилась.

– Ты сегодня выглядишь как-то по-особенному, – начинает тихо Кашин, – Может, покушаешь, а? – этот парень резко стал вызывать сильную бурю эмоций. Даня даже сам отвлёкся от еды и сгорбился, оперевшись локтями о стол. Он смотрел на Руслана, разглядывая его досконально. Слишком красивый...

На этот недо-комплимент Руслан смущается, никто ему комплиментов вообще не делал, да и сам он не воспринимал их всерьёз когда такое было. Просьбу Кашина он тоже особо не воспринял быстро, наоборот, едва усмехнулся и затылок почесал.

– Да я как-то наелся, – после своей фразы не оставляет Дане шанса уговорить его и относит поднос со своей недоеденной едой в другое окно, обратно возвращаясь к Кашину, который ранее чуть ли в тарелку не лез Руслану, разглядывая в точности круги под глазами и прочие особенности лица Тушенцова. По прибытию обратно на своё место напротив Дани, шатен отклоняется на спинку стула и складывает руки в замочек, умостив на коленях. Ему тоже хотелось разглядеть Кашина более детально, но совести не хватало.

Даня склонился над тарелкой с едой и съел одну ложку, как Руслан вновь садится рядом.

– Почему ты не ешь? Для поддержания такой красоты нужно кушать, а иначе вся она просто пропадёт, понимаешь? – проговаривает рыжий, надеясь уговорить парня напротив съесть хотя бы свою порцию. И что с того, что он сам не ел около суток? Руслан ему был важнее, чем он сам в этот момент, – Русь, ну пожалуйста, послушай меня...

«Да блядь!»

– Ну я наелся, тем более уже отнëс посуду. Вечером поем. Может быть, – специально прерывисто отвечает Руслан и ему аж неприятно стало от того что он может у другого человека вызвать к себе жалость. Неужели Руслан настолько слаб в этом плане?

Тушенцов вздыхает и ложится на стол, практически лицом в тарелку Дани, поэтому для общего удобства отодвигается назад на стуле и утыкается носом в изгиб руки, хлопает глазками, после чего вовсе закрывает их, оставляя своё лицо полностью скрытым за худенькими руками. Злорадное урчание живота прозвучало в абсолютной тишине, разве что стук приборов о посуду был слышен. Теперь ему точно конец. Он жмурится и надеется, что это слышал только он сам, но как бы не так. Первым делом откликнулся Даня, который с вопросительной интонацией, возможно, даже с сарказмом спрашивал:

– Наелся, значит? – от этого одного слова сразу захотелось плакать, прям слëзы лить. В этот момент Кашин был похож на мать Руслана, особенно когда та замечала что сын «опять» идёт на кухню и ест при матери в принципе.

Таких флешбеков у Руслана давно не было. Он только стал не обращать внимания на себя и свой внешний худощавый вид, потихоньку старался не думать о калориях в еде, как вдруг слышит то, что его буквально добило совсем. Держится и старается близко к сердцу не воспринимать, но уже поздно. Губы задрожали, слëзы полились ручьём и поэтому Руслан выходит быстрым шагом из столовой, смотря мутным взглядом перед собой, старается в коридоре не шмыгать, а как только заходит в свою палату, так сразу на кровать валится и начинает в слезах своих же захлëбываться, параллельно словно бы удушая себя подушкой, ограничивая доступ к кислороду. Но так было просто тише слышно когда он плакал.

«Урод, блядь! Сукин сын! Чёрт ёбаный! Ненавижу!»