«палата 307»

палата № 307 была такой же, как и все остальные в этом временном госпитале: стерильно-белая, пахнущая хлоркой и тихой, подавленной тоской. за окном медленно оседал на землю мокрый, ноябрьский снег, превращаясь в неприятную слякоть. он словно отражал внутреннее состояние единственного пациента палаты.

глеб лежал, уставившись в потолок. простуда, с которой он лег три дня назад, оказалась коварнее и злее, чем можно было предположить. анализы выявили коронавирус, и теперь его мир сузился до размеров этой комнаты с постоянно шипящим над головой увлажнителем воздуха. он был хмур не просто так — он был в ярости. от собственной беспомощности, от срывов концертов, от противной, гнетущей слабости, которая ломила все кости и не отпускала даже во сне. единственным окном в другой мир был смартфон, холодный экран которого он яростно листал пальцем, читая комментарии под новостью о своей госпитализации. одни жалели, другие злорадствовали. и то, и другое было одинаково противно.

дверь в палату открылась с тихим щелчком. викторов даже не повернул головы, предположив, что это медсестра с очередной порцией лекарств. но шаги были другими — более уверенными, твердыми.

в поле его периферийного зрения возник белый халат и фигура в нем. молодой парень, лет двадцати пяти, с усталыми, но очень внимательными глазами цвета морской волны. в его руках был поднос с безликой больничной едой: тарелка с размазанной овсяной кашей, компот в прозрачном стакане и пара сухих галет.

— обед, — голос у врача был спокойным, низким, без тени подобострастия или излишней мягкости. он поставил поднос на передвижной столик и подкатил его к кровати. — викторов, вам нужно поесть. перед приемом следующих таблеток.

кудрявый медленно, с преувеличенной неохотой перевел взгляд с телефона на поднос, потом на врача. на его бейджике было написано: «федорович А.И., врач— ...не успел дочитать.».

— это что? — сиплым, простуженным голосом процедил викторов, тыча пальцем в кашу.

— овсянка. полезно для ослабленного желудка, — андрей сделал шаг назад, собираясь уйти.

— я вижу, что овсянка, — голос глеба стал зазубренным, как ржавая пила. он чувствовал прилив раздражения, ищущий выхода. и нашел. — я спрашиваю, что это? это же размазано по тарелке. это есть невозможно. вы бы сначала сами попробовали, что пациентам подаете.

блондин остановился и медленно повернулся к нему. во взгляде не было злости, скорее — утомленное понимание. он видел таких пациентов часто: успешных, избалованных вниманием людей, которые в болезни превращались в капризных детей.

— меню стандартное для диетического стола. если не нравится, можете попросить родных передать что-то нейтральное: йогурт, банан. но есть нужно. организму нужны силы бороться, — его тон оставался ровным, профессиональным.

— силы? — кудрявый фыркнул и язвительно улыбнулся, отчего его осунувшееся лицо стало похоже на маску. — от этой бурды сил не прибавится, только желание сдохнуть пропадет. вы бы лучше капельницу какую-нибудь умную поставили, а не кормите меня этим… и почему нельзя передать нормальную еду из ресторана? я готов заплатить.

— потому что жирная, острая или просто непривычная пища сейчас может навредить. реакция ослабленного организма непредсказуема, — белобрысый скрестил руки на груди. его терпение начинало давать трещину, но голос все еще был под контролем.

— о, какая забота, — юноша язвительно рассмеялся, что тут же перешло в надсадный, влажный кашель. он схватился за грудь и, откашлявшись, продолжил, уже с еще большей злобой: — вы о организме моем побеспокоились? или о своих отчетах? чтобы не было осложнений, за которые вас потом спросят? так я вас уверяю, от тарелки суши осложнений не будет. в отличие от этой… гадости.

молчание повисло в палате, густое и тяжелое. пирокинезис перестал сдерживать себя. усталость от бесконечных смен, от вида страданий, от необходимости быть железным — все это вырвалось наружу. его спокойные глаза вспыхнули.

— вы знаете, — начал он тихо, но так, что каждый звук был отточенным и острым, — я за эту смену видел двух человек, которые находятся в реанимации на ИВЛ. они бы сейчас отдали все, чтобы иметь возможность просто дышать самостоятельно. не есть суши, не капризничать, а просто дышать. а вы лежите здесь и устраиваете истерику из-за овсяной каши. потому что вам скучно, потому что вам некому показывать свои страдания, а мне — вот, я под руку подвернулся.

глеб замер, пораженный такой резкой и точной атакой. его собственная язвительность растаяла под этим ледяным, обжигающим душем правды.

— я не устраиваю истерику, я требую человеческого отношения! — попытался он парировать, но уже без прежней уверенности.

— человеческое отношение — это обеспечить вам лечение и покой, что мы и делаем, — федорович не повышал голос, но каждое его слово било точно в цель. — а капризы из серии «покормите меня получше» — это не про человеческое отношение. это про плохое воспитание. поешьте. или не ешьте. ваше здоровье — в первую очередь ваша ответственность. я делаю всё, что могу, с своей стороны.

он резко развернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

викторов остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь мерным шипением увлажнителя. он смотрел на парящую над кашей бесформенную массу, на свой телефон, где продолжали гореть циничные комментарии. и впервые за эти три дня его собственная язвительность показалась ему такой же безвкусной и пустой, как эта овсянка. он отшвырнул телефон на тумбочку и с силой откатил столик от кровати. есть он не будет. ни за что.

но осадочек, противный и горький, остался не от еды, а от слов молодого врача с усталыми глазами. они попали в самую точку.

сон, когда он наконец пришел, был тяжелым и беспокойным. Глеб проваливался в него, как в мутную, липкую смолу. ему снились обрывочные, бессвязные образы: сцена, залитая слепящим светом софитов, подобная прочая ересь.

он метался на промокшей от пота простыне, его бросало то в жар, то в холод. ломота в костях никуда не делась, она лишь притупилась, превратившись в глухой, навязчивый фон.

его вырвало из этого полусознания внезапно.

сначала — звук. едва уловимый шорох обуви по линолеуму. не громкий, уверенный шаг медсестры, проверяющей дежурные палаты, а именно шорох — осторожный, почти крадущийся. глеб замер, не открывая глаз, слушая сквозь дремоту. шаги замерли у его кроваты. адреналин, едкий и холодный, резко ударил в кровь, разом смывая остатки сна. сердце заколотилось где-то в горле. что за..

сквозь прищуренные ресницы, кудрявый увидел знакомый белый халат и понял. это был он. андрей. тот самый врач, с которым они сегодня сцепились. в руке у него блеснул металл — шприц.(блять)

паника, слепая и животная, сжала его горло. викторов резко дернулся, пытаясь отодвинуться, и сорвался в приступе влажного, душащего кашля. откашлявшись, он хрипло бросил в темноту:

— что вы делаете?? прекратите! я не давал согласия ни на какие уколы ночью! я вас посажу! вы слышите? я знаю людей! — его голос дрожал от бессильной ярости и страха. он ненавидел уколы. ненавидел эту потерю контроля, это вторжение.

федорович не отпрянул. он стоял неподвижно, держа шприц почти бесшумно. когда поток слов иссяк, он заговорил. и его голос был совершенно иным — не тем холодным, профессиональным тоном из дня, а тихим, глубоким, удивительно спокойным и… ласковым.

— глеб, — произнес он так мягко, что тот на мгновение замер. — глеб, выдохни. это не то, о чем ты думаешь.

— отойдите от меня! — просипел кудрявые, но в его интонации уже было меньше уверенности.

— я не отойду, потому что тебе нужна помощь. это не обычный укол. это противовоспалительный препарат нового поколения, он быстро снимет отек и ломоту. ты сможешь наконец по-настоящему поспать. всего один укол. в межреберную мышцу, это почти не больно. гораздо менее болезненно, чем твой кашель.

блондин сделал шаг ближе. его движения были плавными, нерезкими, словно он подходил к испуганному животному.

— я видел твою историю болезни. видел, как ты мучаешься. ты не спал нормально уже три дня. организму нужны силы, а не истощение. дай мне помочь. доверься мне всего на секунду.

что-то в этом тихом, уверенном тоне, в этих словах «доверься мне» подействовало сильнее любой команды. кудрявый все еще был напуган, все еще злился, но его взгляд, полный недоверия, устремился на лицо врача. в тусклом свете ночника он увидел не злорадство и не равнодушие, а странную, почти отеческую сосредоточенность и усталость. он видел эти глаза всего несколько часов назад, полные холодного раздражения. теперь же в них была только решимость помочь.

пока он смотрел на него, завороженный этой метаморфозой, растерянно и растопыренно, андрей быстрым, выверенным движением приподнял край его больничной кофты, обнажив бок и нижние ребра.

— смотри на меня. дыши, — тихо скомандовал белобрысый.

викторов замер, затаив дыхание, уставившись в его глаза. он ждал боли, ждал подвоха.

но было лишь короткое, точечное ощущение легкого укуса и мгновенное чувство прохлады, разливающееся под кожей. все заняло меньше секунды. белобрысый так же быстро убрал шприц и ватным шариком, смоченным в спирте, прижал место укола.

— видишь? все. готово, — он произнес это так же спокойно, опуская кофту. — теперь спи. утром будет легче.

он не стал ждать ответа, развернулся и вышел из палаты так же бесшумно, как и появился.

викторов лежал, тяжело дыша, все еще не в силах пошевелиться. он водил ладонью по месту укола, ожидая боли, жжения, чего угодно. но чувствовал лишь легкое онемение и ту самую приятную прохладу. ярость ушла, оставив после себя лишь глухую, изматывающую усталость и полнейшую, абсолютную растерянность.

он снова уставился в потолок, но теперь его мысли путались и не хотели складываться в привычную картину злости. он ненавидел врачей. ненавидел больницы. но этот... этот федорович был каким-то другим. сначала — холодным и резким, теперь — настойчивым и... ласковым? нет, не ласковым. твердым. решительным. но в его твердости была какая-то странная забота. (у нас эмоциональные горки)

глеб закрыл глаза. и впервые за долгое время сон накатил на него почти сразу — тяжелый, глубокий и без сновидений. последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в него, — это то, что ломота в теле и вправду начала отступать.

тишина обрушилась на палату, густая, звенящая, абсолютная. даже вездесущий увлажнитель, казалось, затаился на мгновение. викторов лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному телу, к тому месту под ребром, где еще секунду назад было холодное прикосновение спирта и мгновенный укол.

он ждал. ждал подвоха, ждал боли, ждал, что сейчас начнется жжение, аллергическая реакция, что угодно — расплата за эту вымученную покорность. но вместо этого происходило странное. та самая пронзительная, выворачивающая наизнанку ломота в мышцах и суставах, которая не отпускала его все эти дни, начала отступать. не полностью, нет. она не исчезла волшебным образом. она просто… отползла. словно тяжелая, мокрая туча, которая наконец-то сдвинулась с места, пропуская первые проблески чего-то другого.

стало тихо внутри собственного тела. и эта тишина была оглушительной.

юноша повернулся на бок, к стене, подтянув колени к груди — поза эмбриона, поза защиты. в горле запершило, сдавило от неожиданного, дурацкого комка. он не плакал. он давно разучился это делать. это было что-то другое. смесь дикого облегчения и такой же дикой, унизительной досады.

«блять… — прошептал он в подушку, и голос его сорвался на хрип. — уговорил..».

он ненавидел это. ненавидел себя в этой момент за свою слабость, за то, что сдался, подставил бок, позволил этому холодному стервятнику в белом халате подойти так близко и сделать то, чего он так панически боялся. он всегда все контролировал. на сцене, в студии, в жизни. а тут — лежишь, разложенный по полочкам, и какой-то заносчивый юнец командует: «дыши. смотри на меня».

и самое мерзкое было в том, что это сработало.

тот резкий, колючий врач днем и этот настойчивый, но тихий — ночью. как будто два разных человека. кому верить? злому, который отчитал его за кашу? или тому, чьи руки были такими уверенными, а голос — таким спокойным, пока он вводил препарат?

мысли путались, плыли, натыкаясь на нарастающую волну теплой, тяжелой ваты, которая начинала заполнять его изнутри. это был не сон. это было физическое ощущение. мышцы наконец-то расслаблялись, отпускали свою железную хватку. дышать стало глубже, проще. даже горло перестало так саднить.

он ворочался, пытаясь поймать удобное положение, и вдруг поймал себя на том, что уже несколько минут не кашляет. вообще. ни единого позыва.

«сука, — снова беззвучно выдохнул кудрявый, уже без злости, с одним лишь потрясением. — он и правда… помог».

тень от гнева еще колыхалась где-то на дне, но ее накрывало мощной, неумолимой волной усталости. не той изматывающей, болезненной усталости, что была раньше, а доброй, глубокой, долгожданной. такая усталость бывает после долгой, тяжелой, но выполненной работы. после финального аккорда на концерте, когда ты выложился полностью.

веки налились свинцом. он больше не боролся с этим. позволил тяжести утащить себя на дно. в последние секунды перед полным отключением сознания перед ним проплыло лицо андрея. не злое, не уставшее. таким он его еще не видел — сосредоточенным, с легкой влажной прядью, упавшей на лоб, и с тем самым пронзительным, серьезным взглядом, который заставил его замереть и подчиниться.

«уговорил, сволочь», — последняя мысль пронеслась и растаяла.

дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. тело, наконец-то свободное от боли, обмякло на простынях. он провалился в самый глубокий, самый черный и самый целительный сон за все время болезни. без сновидений. без кошмаров. одна лишь благодатная, восстанавливающая пустота.