ожоги

Как назло на парах о ментальных способностях говорили об эмоциях и их влиянии на способности. Минхо внимательно записывал конспект, хотя уже давно заучил теорию. А вот Хёнджин, на которого он изредка поглядывал, просто растянулся на парте, вращая в пальцах ручку без какого-либо намека на рвение к знаниям. 

Эта картина начала раздражать уже через двадцать минут, заставляя сообщения Сынмина снова всплыть в голове бегущей строкой. Если из-за своей неспособности контролировать эмоции Хёнджин все же спалит академию, то чувство вины сожрет Минхо раньше, чем поймает HUNT. 

Ненавидя себя за обостренное чувство ответственности, Минхо просидел почти весь обеденный перерыв в одиночестве, играясь с апельсиновым соком в своем стакане. Он медленно крутил пальцем, и жидкость принимала причудливые формы и фигуры. 

— Красиво! 

Голос Йеджи испугал Минхо, и сок с хлюпаньем опустился обратно в стакан, оставляя оранжевые капли на столешнице. Стерев их салфеткой, Минхо поднял недоверчивый взгляд на девушку. Она без приглашения села рядом, и Минхо прекрасно понял о чем, точнее, о ком пойдет речь. 

— Переходи сразу к сути, Хван Йеджи, — пробурчал Минхо, продолжая натирать столешницу смятой салфеткой. 

— Помирись с Джинни, — четко произнесла она. 

Минхо вздернул бровь и даже слегка ухмыльнулся. 

— Это приказ? 

— Просьба. 

Теперь, когда Йеджи поймала взгляд Минхо, она опустила плечи и приняла самый печальный вид. 

— Он очень грустит. И я знаю, как ему тяжело каждый день возвращаться в блок, где живет агрессивно настроенный сосед. 

— Мы никогда не были дружны, чтобы он грустил из-за наших ссор. И я совсем не агрессивен, — фыркнул Минхо. — Это он выбрасывает мои цветы, самовоспламеняется и ведет себя, как истеричка. 

— Это все его способности! И эмоции. Ты ведь все сам прекрасно понимаешь. И вообще… Чан рассказал мне. 

Опасный огонек сверкнул в глазах девушки, и из скорбящей сестры она превратилась в лисицу, готовую любой ценой защищать свою нору. 

— Вы оба безнадежно нравитесь друг другу, но слишком большие эгоисты, чтобы признаться в этом и уступить первым. Если ты считаешь себя умнее Хёнджина, то скажи ему о своих чувствах сегодня вечером. 

— С каких пор Чан лезет со своей способностью в отношения других? 

— У меня свои методы выпытывания информации, — чуть задрав подбородок, сказала Йеджи. — И его, кстати, тоже достало ваше детское поведение, но он чувствует, что что-то изменилось. 

Минхо закатил глаза и откинулся на спинку стула. Йеджи испытывала его тяжелым взглядом, обозначая свою твердую позицию уйти из столовой с обещанием. 

— Ладно, — наконец-то сдался Минхо. — Возьмемся за ручки уже завтра. Если, конечно, твой брат не сожжет меня. 

— Вот и славно! 

Йеджи радостно улыбнулась, уверенная в решительности Минхо, и наконец-то упорхнула, теряясь в толпе остальных студентов. Очевидно, Сынмин доложил о видении Чонина только ему, иначе содержания их разговора было бы совсем другим.

Оставшиеся лекции Минхо просидел в своих мыслях, думая о том, как лучше начать разговор со своим заклятым соседом. Вариант “просто подойти и поговорить” не рассматривался, так Хвану будет слишком просто сбежать. 

Их чувства друг к другу были очевидны, но почему каждый из них боялся? Возможно, Чан был прав, написав в той записке неудобную для всех правду. Испытывать к Хёнджину что-то сильнее ненависти и раздражения было попросту опасно. Вдруг та самая картина была последствием его сегодняшнего решения?

Согласившись договориться о нейтральных границах и соседском приятельстве, Минхо даже воспользовался моментом, когда Хёнджин задержался на тренировке по футболу. Он разрезал готовое тесто для печенья и засунул в духовку ровные круги с шоколадной крошкой. Уже через пять минут блок наполнился сладким ароматом выпечки, и Минхо понадеялся, что это только расположит вечно раздраженного пирокинетика к откровенному разговору. 

Когда время выпекания почти подошло к концу, дверь блока открылась, впуская Хёнджина. От него терпко пахло потом и мужской раздевалкой, от чего Минхо сморщил нос, но промолчал, зная, что Хёнджин и сам первым делом поспешит в душ. План был надежен — Хван был слишком уставшим после тренировки и разморенным после горячего душа, чтобы спорить и огрызаться, поэтому свежее печенье должно было нанести финальный удар по его несговорчивости. 

Минхо включил чайник, оценивая свою попытку помириться по шкале придурка, и решил, что остановился где-то на уровне “унизительно”. 

— Что я вообще делаю? — спросил он сам себя и выключил духовку. 

Вода в ванной комнате затихла, и через минуту в общей кухне-гостиной блока показался Хёнджин. Минхо скользнул взглядом по его мокрым волосам с бусинами воды на кончиках и влажной футболке. Он прошел на кухню, будто и сам хотел начать разговор, но вдруг Минхо охватила паника. 

Забыв о безопасности, Минхо открыл духовку и голыми руками взялся за противень, тут же отнимая руку с громким шипением. 

— Ты совсем? — обеспокоенно выпалил Хёнджин и отодвинул его в сторону. 

Минхо послушно отступил, прижимая к груди покалеченную руку, и уставился на то, как Хёнджин достает печенье из духовки. На его ладони не осталось ни красного пятна, ни волдырей — тому, кто управляет огнем, было все равно на высокую температуру. 

— Что стоишь? — буркнул Хёнджин, глядя на все еще оцепеневшего Минхо. — Подставь руку под холодную воду, пока ожог не проявился. 

Тупо кивнув, Минхо последовал указанию, и с тихим вздохом облегчения подставил ладонь под ледяную струю. 

— Ты ждешь гостей? — спросил Хёнджин. — Мне уйти? 

— Вообще-то, я ждал тебя, — обреченно сказал Минхо. 

Когда вода перестала шуршать, тишина в блоке стала осязаемой. Хёнджин снова посмотрел на противень с печеньем на кухонном столе, горячий чайник и покачал головой. 

— Зачем? 

Вопрос был простым, но ответ на него требовал развернутого ответа. Нарастающая боль в остывающей ладони отвлекала от нужных слов, но Минхо должен был покончить с этим раз и навсегда. 

Он внимательно посмотрел на недоумевающего Хёнджина и какой-то переключатель в груди предательски щелкнул, сбрасывая маски с реальных ощущений. 

— Я устал делать вид, что ненавижу тебя, Хёнджин, — вздохнул Минхо. 

Хёнджин замер, но не поднял взгляд. Его тело заметно напряглось, и только капли влаги, падающие на его футболку, делали его живым в этот момент. 

— Мы выбрали то, что будет проще для нас двоих, даже не пытаясь услышать друг друга. Остальные уже смеются над нами… 

— Ты делаешь это только для того, чтобы над тобой не смеялись? 

— Я не об этом. 

— Разве? 

Горькая усмешка разрезала лицо Хёнджина, и Минхо снова закатил глаза.

— Ты снова слышишь только то, что хочешь услышать. Я пытаюсь сказать, что ты мне нравишься, а ты продолжаешь колоться и не подпускать к себе. Почему мы не можем хотя бы попробовать? 

Минхо остановился и плотно сжал челюсть, сам не ожидая от себя таких откровений. Симпатия, которую он почти три года душил всеми возможными способами, теперь рвалась наружу, срывая последнюю защиту на сердце.

Минхо чувствовал, как разваливается внутри, выпуская ту часть себя, которую он так не любил. Часть, которую он хотел бы оставить в бункере, нуждающуюся в любви и близости.

Все шло прахом, и Минхо сильнее сжал больную ладонь, чтобы отвлечься и найти силы уйти прочь из блока, чтобы не продолжать этот разговор. Но, стоило сделать только шаг к спасению остатков гордости, Хёнджин перехватил его запястье. Внутри у Минхо все сжалось, плавя бестолковую надежду о том, что в следующую секунду все станет нормальным и привычным. 

— Я ужасно боюсь, — честно сказал Хёнджин, пока Минхо медленно разворачивался.

— Чего?

Хёнджин наконец-то посмотрел ему в глаза, и в них бушевал огонь. Минхо знал, что еще вчера он бы загорелся от этого взгляда, но сейчас Хван говорил не на языке своей злости, а разрушительной взаимности. 

— Что не могу быть с таким, как ты, — со скрипом говорил Хёнджин, отражая борьбу с каждым словом на уставшем лице. — Все это время я тянулся к тебе. Ты лучше и сильнее меня. Ты всегда знаешь, как правильно. Ты даже меня терпел с первого курса. А я невыносим. И, кажется… неисправим. 

Машинально Минхо покачал головой, пропуская каждое слово через себя.

— Я не хочу тебя исправлять.

— Со мной сложно… 

— Не больше, чем со мной. Пожалуйста… 

Минхо протолкнул щекотку вниз по горлу. Он поднял руку, запястье которой все еще сжимал Хёнджин, и положил на чужую шею. Пульс Хвана ощущался так отчетливо, и жар его кожи болезненно опалил ожог, но Минхо было все равно. Хватка Хёнджина стала крепче, словно он боялся, что Минхо убежит, но никакого сопротивления не было. 

Минхо надавил на шею Хёнджина, и он поддался, чуть опуская лицо. Несколько секунд они делили воздух, касаясь носами и приоткрывая губы, пытаясь переступить последний барьер. 

— Пожалуйста, — снова сказал Минхо еле различимым шепотом, — поцелуй меня сейчас. 

Хёнджин наконец-то отпустил его запястье и обеими руками сжал талию Минхо, притягивая к себе. Последний воздух в легких закончился, когда Хван прижался своими губами и, не дожидаясь разрешения, жадно разомкнул губы Минхо языком. 

Они начали медленно, разгоняя амплитуду до мокрых мазков по подбородку и воспаленных до красноты губ от укусов. Минхо несдержанно замычал, когда Хёнджин сделал полшага вперед, впечатывая его в кухонный стол и дразня ощущением крепкого стояка через ткань домашних штанов. 

Минхо откинул голову назад, подставляя шею под обжигающие губы Хёнджина, а здоровой рукой дотянулся до резинки на его бедрах, сжимая горячий и пульсирующий член Хвана. Хёнджин ответил на первое движение легким укусом в мочку уха, и Минхо продолжил. 

Он хотел сделать ему хорошо, отдав всего себя. Показать, что даже так он все сделает правильно, лишь бы не быть отвергнутым. 

— Прости меня, прости… — шептал Хёнджин, ожогами выцеловывая узоры на шее Минхо. 

— Все хорошо. 

Минхо остановил движение рукой и заглянул в затуманенные глаза Хёнджина. В них застыли блики от слез. Наваждение от первого поцелуя начало спадать, и Хёнджин сам вытянул руку Минхо из своих штанов, опуская ее себе на плечо. 

Горячие ладони Хвана еще раз крепко обхватили талию Минхо под футболкой и притянули до расстояния невозможной близости. 

Минхо на секунду застыл, но обхватил голову Хёнджина, позволяя спрятать лицо в своем плече и дышать, пока стук сердца не перестанет ломать ребра.