ответ

Так время потекло дальше, словно замершее в эти пару дней странного, неудобного, словно неуместного воссоединения. Возобновило свой путь привычным чередом, сначала медленно, почти со скрипом, но чем дальше - тем легче и скорее, подгоняемое холодными ветрами с гор и частыми снегопадами. 

Хонджуну казалось, что здесь оно измеряется странно даже для Земли: не днями и ночами, а циклами процедур, импульсов, массажей и тренировок; медленных улучшений и откатов, обрывками разговоров, голосом Уёна и временем от опущенных век до его нового прибытия утром. Когда-то давно он так же измерял его встречами, но это было тогда, даже до станции. 

Так он перестал интересоваться, какой сегодня день, ведь всё равно счёт идёт не календарём, а ощущением. Дни перестали иметь для него значения тогда, когда его стали иметь результаты. Нет разницы сколько прошло, день, неделя или месяц, если он видит улучшения, чувствует свой прогресс и с каждым разом все сильнее наполняется решимостью довести дело до максимально возможного лучшего результата. Из отвержения он почти перешел в новую одержимость. 

И всё же что-то еще в этом потоке незаметно изменилось.

Периодически, в ответ на манипуляции, его стали посещать судороги. Когда-то слабее, когда-то сильнее, но Уён заверял, что это в порядке вещей. Он всегда приходил по первому зову, стоило Киму нажать нужную кнопку, и совсем не важно было время суток. Когда это произошло впервые, в половине четвертого утра, Чон явился почти мгновенно - Хонджун был напуган такой неожиданной и сильной реакцией, но Уён, кажется, предвидел это и, к счастью, был готов. Медсестра, прибежавшая за ним, сразу же вколола Киму что-то противосудорожное, а Уён…Боги, этот невыносимый, невозможный Уён баюкал его на руках почти до самого рассвета, пока Хонджун наконец не смог снова заснуть. Просто держал его в объятиях, дрожащего, всхлипывающего, точно ребенок, мягко покачивая и поглаживая, что-то сонно и ласково бормоча в макушку - глупости какие-то про своих студентов, про то, как выбирались и выбираются имена для «Авроров», про дельфинов что-то, про чипсы, кажется. Все подряд, только бы отвлечь. И Хонджун никогда раньше не чувствовал себя более уязвимым, беспомощным и зависимым от кого-то, как в тот момент, когда тихо пропитывал слезами футболку Уёна, лежа щекой на его груди и стискивая в кулаке ткань, но он был рад. Был действительно несказанно рад тому, что это был Уён и никто другой. Уён, которому он по гроб жизни не выплатит этого долга и не искупит перед ним своей вины за все прошедшее. 

После этого они внесли необходимые правки в лечение и подобных случаев не повторялось - к счастью для ног, но, чего таить, к сожалению для Хонджуна, который не был бы против снова уснуть на чужом крепком, надежном плече. Оказалось, не так плохо, когда рядом есть кто-то сильнее тебя, кто-то, с кем ты можешь не бояться быть слабее. Это открытие ошеломило его на несколько последующих дней, прежде чем окончательно укрепиться в голове и пустить первые, слабые корни. 

А еще Хонджун, как школьник перед списком обязательных дисциплин, составил себе рейтинг самых ненавистных процедур, хоть уже и перестал спорить об их необходимости. Самой первой, самой любимой в рейтинге была та исключительно редкая, где Уён приходил на очередные судороги и сам - только вдумайтесь! - своими руками, своими ловкими, умелыми, узловатыми пальцами мягко разминал его от бедер до стоп. Он бы никогда не подумал, что этими руками можно вытворять нечто еще более восхитительное, чем секс десятилетней давности, но это оказалось самой настоящей правдой. 

Все остальное - особенно РНС - стало предметом тихой ненависти. Когда Уён заходил в палату утром и Ким поднимал на него глаза - в них молчаливое смирение, принятие неизбежности и понимание, что отказаться можно всегда, вот только тогда все, что было до, окажется проделанным впустую, а все, что будет после - так и останется недостигнутым. После, конечно, показательные капризы и недовольное бубнение, которое, к счастью Уёна, оказалось очень просто если не прекратить, то хотя бы снизить в громкости простым прикосновением кожи к коже. 

Уён тоже менялся. Стал меньше говорить научными монологами и больше — короткими, спокойными , живыми фразами. Все больше раскрывался по-новому, такой иной, но одновременно такой прежний, умом и красотой, былой ребячливостью и непривычным опытом лет. Научился вовремя замолчать, когда Хонджун пытается собраться духом перед сильным импульсом. Научился верно подойти и верно ответить на невольную грубость так, чтобы стало забавно, а не неловко. Научился не жалеть. Это было важнее всего. 

Время от времени его рука задерживалась на нейросвязке на шее чуть дольше, чем было нужно, будто он проверял не только крепление, но и то, как держится сам Хонджун. Будто безмолвно подбадривая даже так, не позволяя забыть, что Ким в этом не один; их всегда было двое, а сейчас снова двое. Иногда он сам задерживался в чужой палате до поздней ночи, что-то рассказывая, а то и что-то слушая. Некоторые вещи во Вселенной по-настоящему никогда не меняются, особенно когда это - притяжение. Даже эти десять лет стали ощущаться не как разрыв, а как вынужденная разлука и теперь, незаметно преступив холодную и острую, как лезвие скальпеля, грань, они взахлеб знакомились заново. 

Так оказалось, что Уён совсем не обижен за то, что произошло тогда. Наоборот, отчасти благодарен, что из-за тех событий смог развить свой потенциал и пользу здесь, пусть на Земле, но на огромное благо пилотов и всей «Авроры». Они оба сошлись на том, что сам пилотом он стал бы посредственным, зато теперь точно незаменимая деталь на своем единственном, правильном месте. 

— Спасибо, — шептал тогда Уён, лежа на другой стороне постели, глядя на Хонджуна вверх ногами. Они тогда вернулись после насыщенного процедурами и нагрузкой дня и оба вымотались, а расставаться все равно словно не хотелось обоим. В этот раз они решили с этим не бороться. 

— За что? — Хонджун проследил взглядом за медленно проплывшей рядом рукой Чона, медленно окончившей траекторию на его собственной щеке. 

Кожа под прикосновением шероховатых костяшек мгновенно вспыхнула, а сердце припустило вскачь быстрее на пару ударов. 

— За то, что спас меня, — улыбнулся тот своими красивыми губами. Хонджун медленно стянул с него очки. Они встретились глазами без преград. — От меня самого. 

— Я думал, что ты ненавидишь меня, — тихо, едва слышно признался Ким, словно боялся спугнуть что-то этими словами. Словно боялся настолько обнажиться одними словами. 

— Сначала я был зол, — без стеснения признался Чон. — Мне казалось, я разнесу всю базу, куда меня привезли, от гнева и бессилия, несколько недель я только и делал, что плакал, иногда что-то ломая или на кого-то срываясь. Я был разрушен до основания, так мне казалось…

Пальцы Хонджуна погладили его по ладони, заставив замолчать, едва ощутимо настолько, что сначала даже показалось, что показалось. Но Уён отчетливо видел в своей руке на чужой щеке другие пальцы, что медленно выводили круги на испещренной линиями жизни ладони. 

Извиняется?

— Но? — тихо подтолкнул Ким, не прекращая движений. 

— …но потом я успокоился. Выстрадал все, что мог, даже будто очерствел на какое-то время. И стал добиваться того, чтобы остаться в проекте и закончить обучение хоть как-то. Это ведь ты одобрил. Пожалел?

— Пожалел, — выдохнул Хонджун. 

— И за это спасибо, получается, — и снова нежная улыбка, нежное поглаживание. — Я помнил, как усилилась твоя хромота, когда ты пришел. Не мог простить себе, что был этому виной и причиной. Мне было ужасно стыдно, но вместе с тем, я думал о том, что предупреждал тебя. 

Его взгляд стал серьезнее под тенью темных, изогнутых бровей. Хонджун, наоборот, слабо и печально улыбнулся. 

— Я не забывал об этом ни на минуту. 

— Я знал - мы оба знали - что ты закончишь так, — правда. Чистая, неприкрытая и уродливая, но это была правда. — Это был лишь вопрос времени. Поэтому я решил не терять ни секунды и полностью посвятил себя тому, чтобы сделать систему реабилитации как можно лучше. И, вместе с тем, вносил предложения и правки в системы новых «Авроров», применяя все же же знания о результатах длительного пилотирования. Помнишь, Сонхва как-то прилетал по делам семьи? Он был и здесь тоже, я полностью обследовал и его, сравнивал результаты с другими…Конечно, мне сильно не хватало прямого контакта с нынешними пилотами и я все еще уверен, что это необходимо, но ничего не поделать, они нужны там, а мне…вход туда уже никогда не откроется. 

— Мне тоже? — в голосе Хонджуна почти не было тоски по звездам. Точнее, она была, в том ничтожно и нарочно малом количестве, какое бывает только при самом отчаянном желании что-то безвозвратно утерянное себе возвратить. У него таких потеряшек было всего две, однако, помимо них, в его жизни не было существенно ни-че-го. 

— Ты и сам знаешь. Не заставляй меня говорить, — просил Чон, костяшками нежно поглаживая теплую щеку. 

Хонджун прикрыл глаза, пока горечь чужих слов не вызвала непрошеные слезы - с возвращением и травмой он стал таким чувствительным, что стыдно. Он заставил себя сделать глубокий вдох и такой же выдох. Уён сплел с ним пальцы рук в немой поддержке и, открыв глаза, снова увидев рядом чужие черты в бледном серебристом свете, Хонджун впервые допустил неожиданно отрезвляющую и ослепительно ясную мысль о том, что звезд можно коснуться не только пилотируя «Аврор». 

{ … }

Хонджун в который раз занимался своим относительно новым хобби - созерцанием горной гряды на горизонте - когда вошел Уён. При дневном свете было хорошо видно, как из-под тающего снега медленно, но стремительно проглядывает земля, пятнами свежей, совсем юной травы и размокшей земли. Здесь, в отдалении от больших городов и низин, в близости к седым шпилям, весна приходила медленнее и позже; своим присутствием она озарила центр только к середине календарного апреля, сделавшись оттого более долгожданной. 

— Капитан, — он вздрогнул, когда плеч коснулись чужие руки. Уён, маленький жук, так и не бросил привычки звать его так, хоть и ощутимо оттаял. Скорее даже перестал бояться, перестал считать Хонджуна и его нервы хрустальными, и стал позволять себе немного больше прежнего озорства. — Как дела? Мечтаешь?

— Хочу потрогать траву, — отозвался тот задумчиво, на что Чон сначала даже тихо прыснул, пока не понял, что это всерьез.

— Потрогаешь, — улыбнулся он, убирая руки на ручки коляски и плавно отворачивая ее к двери. Он не болтать пришел, а увезти Хонджуна на сегодняшнюю порцию необходимых манипуляций. — Своими собственными руками и ногами. 

Ким не сопротивлялся, хотя бывали моменты, когда из принципа запрещал себя возить и делал это сам. Изредка его накрывало злостью на собственную беспомощность, он снова начинал огрызаться на заботу, настаивал на том, чтобы делать все самостоятельно и едва ли не кусал Уёна за руки при попытках чем-то помочь. Все твердил о том, что должен сам, что должен привыкать. Чону стоило огромных трудов, нервов и одного привезенного сюда за руку психолога, чтобы приглушить подобные вспышки и посеять семя мысли о том, что это не навсегда. Он, как курирующий всю реабилитацию уже не первый месяц, теперь был абсолютно в этом уверен. А ведь именно из-за них, из-за подсознательного нежелания Хонджуна верить в то, что все получится, процесс восстановления ожидаемо притормаживался и сбрасывал обороты - не критично, но заметно. А Ким в ответ начинал работать на износ. 

Вот это, пожалуй, беспокоило Уёна сильнее всего. Такой знакомый, но такой опасный блеск в глазах, когда Хонджун, превозмогая себя, просил продолжать сессии РНС или занятий с тренером в зале, хотя был уже на пределе; злился, когда ему не потакали, как ребенок, не получивший игрушку, убеждал в том, что может дальше и больше, когда тело вопило об обратном. В такие моменты, да и не только тогда, становилось страшно, что ситуация с пилотированием могла бы повториться, если бы и здесь не было Чона или других врачей и специалистов, способных насильно остужать чужой пыл и напоминать о том, что значат стремление и труд, а что - трудоголизм и незнание собственных пределов. Казалось бы, хоть чему-то его эта ситуация должна была научить, а он словно стал только более слеп к себе. 

— Сегодня мы сделаем к этому еще один шаг, — он слабо улыбнулся, отгоняя эти мысли подальше. — Ты сделаешь. 

Хонджун даже обернулся на него, забавно уперев руки в подлокотники. Выражение лица у него было такое забавное в этом непонимании и сомнениях, прямо как Чон и представлял. 

— Помнишь я рассказывал в самом начале про один аппарат…Что-то между экзоскелетом и нейросвязкой? Такой своеобразный тренажер. 

— Ну, может и помню…но как-то…не знаю даже. 

В этот раз, как и в нескольких других кабинетах с этими передовыми изобретениями, двери запирались на панель с отпечатком. Механизм, признав Уёна, издал тихий одобрительный звук и глазам открылась ослепительно белая картина. Здесь тоже было одно из этих огромных окон, к которым Ким уже успел привыкнуть, да и в остальном, что касалось оборудования, кабинет почти не отличался от сотен ему подобных, за исключением, видимо, той главной машины, ради которой они прибыли. 

Надо сказать, вид у конструкции занимательный, чем дольше Хонджун в нее вглядывался, тем больше замечал деталей. Некоторые вещи, вроде шейного модуля, и правда знакомы, но в большинстве своем даже для технологий привычных Киму «Авроров» это довольно…футуристично. Он на своем «продвинутом» космическом корабле, оказывается, успел отстать в развитии от технологий Земли, вот чудеса. 

— Не смотри так, — фыркал Уён, уже расправляя в основном каркасе какие-то тонкие проводочки. Он будто мысли читать умеет. — Это…ну, я зову это стабилизатором, другое название у него слишком заумное. И вот он-то поможет тебе заново научиться владеть собой. Вернуть ту цепь от мозга к мышцам и, в будущем, овладеть экзоскелетом. Так что не смотри на него, как на врага - здесь даже дискомфорта быть не должно. 

Тогда Хонджун поверил слабо. Он уже привык к тому, что здесь все дается через дискомфорт, привык к тому, что именно таков путь к тому желаемому, что все еще кажется несбыточным и хрупким. Он и не подозревал, насколько станет зависим от этой машины.

{ … }

Уён внимательно следит за показателями, сидя рядом с планшетом на стойке, поглядывает на Хонджуна в стабилизаторе, держащегося руками за специальные перекладины и передвигающего ногами на небольшом подобии беговой дорожки. Медленно, шаг за шагом, почти самостоятельно - ему все еще не хватает собственных импульсов и не хватит уже никогда, Хонджуну не ходить без скелета. Тем не менее, с ним он идет. Да, пока в тренажере, да, не торопясь, да, со скелетом, но Хонджун идет. 

Не минуту, не две, не пять, а уже седьмую. На две больше чем на прошлой неделе и на семь больше, чем два месяца назад. Упорства капитану никогда было не занимать.

Хонджун кожей чувствует этот взгляд поверх очков, похожий на преподавательский, хоть и не смотрит в ответ. Ему сейчас не до того. Он дышит, прикрыв глаза, глубоко, правильно, как комфортно. Он чувствует себя почти живым, почти летящим…Это правда сильно напоминает ощущения полета, ощущение успеха от своих действий, их правильности, собственной силы. В груди стучит спокойно, но горячо, точно сердце уверяет в том, что сможет больше, намного больше, чем в прошлый раз, он каждый раз бьет собственные рекорды и этот не станет исключением…

Машина издает знакомый сигнал. 

— Нет, — голос проседает, царапая горло, он распахивает глаза. Внутри холодеет, как перед падением. — Не смей, Уён, не сейчас…

Но не успевает. Чон отключает стабилизатор, поддержка гаснет, аппарат плавно сбрасывает нагрузку и отключается, тело теряет проводник. Как ни пытайся - ничего не выйдет, в ответ - практически тишина, настолько его импульсы слабые. Их не хватает. Его, ничтожного, снова, снова, снова, каждый раз не хватает для управления собственными ногами. Он снова мертвый груз. 

— Ты перегружаешься, — чеканит Уён серьезно, назидательно, и это только злит. — Я не могу позволить больше. С тебя хватит. 

— Да какого хера ты решаешь, когда с меня хватит?! — взрывается Хонджун. Голос звучит звонко, резко, как удар наотмашь. — Или тебе нравится выключать меня, как только я начинаю что-то чувствовать?!

Уён едва заметно меняется в лице, точно скулы его заостряются и глаза становятся холоднее. Никогда Хонджун еще не давал такой реакции. Он даже успел забыть, как звучит чужой голос на повышенных тонах. 

— Я выключаю тогда, когда это необходимо, — строгий, родительский тон, но без злобы. Чон боится перегнуть сейчас и сделать хуже,оттого осторожничает. — Твои показатели начали превышать, посмотри на график..

— Не мне смотреть на график! — рявкает Хонджун так, что Уён едва не вжимается в спинку своего стула. Ким пытается сделать шаг вперед почти инстинктивно, но лишь цепляется руками за раму. И они, и ноги ощутимо дрожат от переполняющих эмоций и слабости в теле почти без поддержки, не считая креплений. — Мне нужно двигаться. Я только вошел в ритм, ты же сам видел! Я мог еще! Я—…черт..

Он запинается, когда к горлу подкатывает ком, но злость и обида оказываются сильнее. 

— Не смей лишать меня этого. Не смей, не смей забирать последнее, что у меня осталось, последнее, что я могу. Не смей снова делать меня беспомощным!

Сорвался - понимает Уён. Накипело.

Он сглатывает, не прерывая тирады. 

— Ты каждый раз так делаешь, каждый раз решаешь за меня. Как будто я сам не знаю своих сил, как будто…как будто это не мое тело…

— Хонджун, — зовет он мягче, когда тот затихает, опустив голову. Поднимается, делая несколько несмелых шагов ближе. — Посмотри на свое тело. До чего ты доведешь его снова, если решать буду не я. Ты сломаешь себя…

— Так пусть! — крик уже не злости, но отчаяния. Он сжимает раму до белесых костяшек, опирается на нее, как утопающий на соломинку, дрожит, а глаза блестят от эмоций, заполняющих их горячей солью. Он больше не может держать это внутри, он слишком долго молчал и мирился. — Пусть лучше так, чем снова чувствовать, что я пустой!

Он делает почти-шаг вперед, но этого хватает, чтобы крепление отошло от рамы. 

Уёну же хватает одного только этого мгновения, чтобы оказаться рядом. Чтобы поймать и не позволить упасть. 

— Когда ты выключаешь.., — Ким судорожно втягивает воздух, не в силах остановиться, но от близости становится тише и уже не дергается. — Это как…падать обратно в тот день. Когда ничего не двигалось. Когда я думал, что просто умру там, не дождавшись никого, ничего не чувствуя, — замолкает ненадолго. Поднимает на Уёна глаза, обрамленные темными, намокшими ресницами. — И ты хочешь, чтобы я туда возвращался каждый раз?

Уён удерживает его за талию обеими руками. Выдыхает. Прижимается носом к взмокшему виску и прикрывает глаза. 

— Я не хочу, чтобы ты возвращался туда, — произносит он так тихо, будто каждое слово - клятва. — Поэтому я и выключаю. Чтобы ты не падал. Чтобы не ломался. Чтобы не сгорал так же, как тогда.

Хонджун тихо всхлипывает у его плеча. Вцепляется пальцами в ткань халата так же крепко, еще подрагивает, но уже не шевелится. 

— Ты не пустой, Хонджун, — шепчет тихо, едва-едва касаясь губами горячей кожи. — И ты не один. Даже если тебе всё ещё кажется, что все иначе.

Хонджун тяжело сглатывает, судорожно втягивает воздух, задерживает на миг, и так же выдыхает. Успокаивается. Прижимается. Его грудь тяжело вздымается и даже руки немного ослабляют хватку.

Он не отвечает, не извиняется за срыв, за слова, за грубость. Он просто позволяет Уёну открепить себя от стабилизатора, пересадить в коляску и увезти. 

{ … }

Уён приходит по первому зову кнопки, как всегда. Лохматый, сонный, но еще не переодетый в пижаму, несмотря на то, что время близится к трем часам ночи. Почти перепуганный, видно, вспомнивший тот раз с судорогой, а после сегодняшнего и вовсе напредставлявший куда более страшных вещей. 

— Что случилось? — выдыхает он, подходя к чужой постели, в полумраке бегло оглядывая Хонджуна на предмет эмоций страдания или ей подобных. — Снова?

— Нет…во всяком случае, не так сильно, — тот опускает глаза, кажется, несколько смущенно. — Но я не могу уснуть…Может, у тебя есть таблетка снотворного или вроде того?..

О. Вот как.

Уён глубоко вдыхает и выдыхает, опускается на стул рядом, который недавно сам здесь и поставил. Приглаживает пальцами волосы и трет переносицу под дужкой очков. Плечи ощутимо расслабляются, он успел вообразить едва ли не предсмертные судороги или хуже - еще один нервный срыв. 

— Нет, таблетки у меня нет, медикаментами я не располагаю…но есть кое-что другое. Подожди, я принесу. 

Чон уходит и все то время, что его нет, Хонджун не отрывает взгляда от двери. Ему немного стыдно, что Уёна пришлось вызвать из-за такой глупости…но разве не это показатель нового доверия? К кому еще обращаться, как не к нему, в минуты слабости и уязвимости? Или стоило подумать о нем, а не о себе, и не беспокоить? Уён столько делает для него, так заботится, переживает, а он сегодня еще и поступил как последний…

— Что это? — взгляд цепляется за белый кейс, похожий на чемоданчик в чужих руках, когда Уён возвращается и открывает его, сидя на прежнем месте. 

Внутри - два небольших, тонких, как серебро и лунные нити, ободка. Своеобразные и непривычные, легкие и упрощенные нейронные кольца, «вне-аврорная» версия ДНС. Не для пилотирования - для минимальной парной синхронизации.

— Портативная связка, — поясняет Уён, не отводя взгляда от обручей, будто боясь поднять глаза на Хонджуна. Боясь увидеть реакцию. — Позволяет двум людям…слегка настроиться друг на друга. Без робота. Без нагрузки. Только эмоциональный и нейронный фон. Тихий и безопасный.

Хонджун тоже смотрит на кольца. Сначала показавшиеся странными украшениями, хрупкими изделиями ювелирного мастерства, теперь они обрели в его глазах по-настоящему ужасающую силу - впускать людей в разумы друг друга, к тому же без робота. 

— Ты предлагаешь мне…синхронизироваться? — голос звучит неясно, будто он и сам еще не решил, что именно из смеси сомнений испытывает. — С тобой?

— Если хочешь, — Уён произносит мягко, но с твёрдостью, от которой у Хонджуна замирает сердце. — Это может помочь тебе успокоиться. Заснуть наконец.

— А побочные эффекты? — почти рефлекторно спрашивает Хонджун с легким прищуром, но в ответ получает лишь уже привычную, нежную улыбку. 

— Только честность. Твое состояние я почувствую полностью. И ты почувствуешь меня. Таким, какой я есть. В прочем, кому я рассказываю?

Хонджун медлит. Это не обычная процедура, не тренажер, не аппарат для реабилитации. Это…почти интимность и еще гораздо глубже. 

— Я не хочу, чтобы ты это видел, — вырывается у него неожиданно даже для самого себя. — Все то дерьмо, что творится у меня в голове сейчас. Особенно сейчас…

— Хонджун, — голос Уёна становится тихим и теплым, но безжалостно честным. — Я уже вижу больше, чем ты думаешь. Не настаиваю, но…

И протягивает ему одно из колец.

— Прошу. Позволь мне быть с тобой.

Хонджун закрывает глаза. Что-то в нем нервически дрожит, сжимается в комок и разжимается с силой и скоростью, не снившейся сердцу, вибрирует за солнечным сплетением. Он берёт кольцо, а когда холодное устройство касается кожи на шее, раздаётся мягкий звук активации. Ощущение практически знакомое. 

Уён надевает своё. 

И в следующее мгновение мир слегка смещается.

Не резко. Не ярко. Просто…расцветает тихий, упругий фон, уверенная подложка и страховка собственного сознания; взаимное присутствие, будто дыхание другого слышно прямо в груди, рядом с собственным.

Сначала - вспышка. Страх, злость, стыд, беспомощность. Холодные, спутанные, болезненные нити из тончайшего металла, как колючая проволока внутри. Уён вздрагивает, но не отступает - он давно не синхронизировался, со времен кадетства - но удерживает поток, принимает его смело и открыто. А потом мягко, очень аккуратно, вплетает в него свой.

Тепло. Уверенность. Спокойствие. Нежная настойчивость. И ещё кое-что - тихая, глубокая привязанность, не требующая названия и громкого имени. Не «старая», но такая же взрослая и взвешенная, как сам Чон. 

Хонджуна это, если честно, ошеломляет. Он даже привстаёт, садится на постели, глядя на Уёна широко раскрытыми глазами.

— Это… это ты? — звучит глупо, но далеко не так Ким представлял себе резонанс с Уёном. Он думал об этом много, бесчисленно много раз, загоняя себя мыслями о том, что так мог бы понять его лучше, мог предостеречь, мог дать понять себя. Он ожидал бури, ярких красок, морских волн, фейерверков…А увидел, нет, почувствовал нечто, сродни северному сиянию. Его Аврора Бореалис. — Такой ровный, такой сильный…такой спокойный?

Уён кивает, чуть смущённо. Он сам уже прочел в Хонджуне все и сейчас, при желании, они могли бы общаться даже без слов и в полной темноте. 

— И это твое, — он чуть медлит, но все же отвечает то, что рвется. Щеки покрываются пунцовыми пятнами. — Для тебя там тоже есть место. Всегда было.

А Хонджун впервые за много лет чувствует, как внутренний шум медленно стихает. Как чужая уверенность, крепкое спокойствие и умиротворение ложится на раскачанную, наэлектризованную нервную систему тяжелым и плотным одеялом. Как дыхание становится глубже, а тело перестаёт жаться в комок.

Он выдыхает так тихо, что почти сдавленно. 

— Уён…ты…чертовски…тихий.

— Это плохо? — улыбается тот.

— …непривычно, но… — он моргает, и взгляд становится мягче, чем когда-либо. — Это помогает.

Мир внутри не пустой и уже не обжигающий. Злость растворяется в тёплых волнах спокойствия Уёна и Ким так долгожданно чувствует, как что-то в груди расслабляется. Как будто та черная дыра, что все это время пряталась за ребрами, вдруг стянулась, нашла свою недостающую деталь и…замолчала. Живой и полной, мирной тишиной. 

Хонджун опускается на подушку, но нащупывает пальцами чужие пальцы. 

— Только не уходи. Пожалуйста. 

А Уён делает то же, что делал всегда, все эти месяцы, но теперь Хонджун это чувствует в самом прямом и самом полном смысле - он остаётся.

Если точнее - сидит рядом. Держит его руку и рассудок. Мысленно, точно паук, перебирает любовными касаниями узловатых пальцев запутанные нити чужой, но родной души. И через несколько минут дыхание Хонджуна становится устойчивым, ровным и правильным, глаза тяжелеют, сердце успокаивается, уходят боль и дискомфорт. 

Он засыпает под ощущением чужого спокойствия, как своего собственного. А Уён остаётся рядом до утра.

{ … }

Лето здесь тоже другое, будто разлитое по воздуху медом, диким, сладковатым, свежим и густым. Горы вокруг - острые пики, не сбрасывающие седин даже в августе - дышат зеленью, ветер несет запах сосны и влажной травы, полевых цветов неподалеку. Путается в волосах, в ткани легкой рубашки, щекочет за ушами. На территории центра по-знойному тихо; щебечут птицы и шелестит отдалённый ручей. Веет спокойствием. 

Хонджун выходит на крыльцо, стоит на пороге, глядя в проем открытой двери неуверенно. Цветущий сад манит. Экзоскелет закреплён только на бёдрах и стопах — минимальная поддержка, почти незаметная, но дающая ровно столько, чтобы удерживать равновесие. Идти теперь с ним он может сам.

Замерев так, проводит секунд десять, просто смотря на лужайку перед собой. На траву. На летний, легкий, свет. Дулает глубокий вдох и выдох. 

И медленно, очень медленно, делает первый шаг. Трава, холодная и мягкая до щекотки, пружинит под босыми пальцами. Второй шаг. Третий. Четвёртый уже увереннее, уже с расправленными плечами. Медленно, немного ломано и неестественно, но он делает это. Он шагает вперед. Сам. 

И улыбается, совершенно обворожительно, по-детски, искренне. Настояще, тихо и широко, как не улыбался, кажется, уже лет десять. Именно столько. И погода вокруг будто улыбается вместе с ним, а он с ней - цветет. 

Под большим старым деревом, в тени которого свернулась густая зелёная тишина, сидит Уён. Прислонившись лопатками и затылком к прохладной коре, кажется, что дремлет, прикрыв глаза. Наслаждается выходным. Он ждал Хонджуна, как всегда терпеливо, спокойно, без лишних слов. 

Он поднимает взгляд на звук шагов — и задерживает дыхание. Будто не верит или думает, что спит. Хонджун идет к нему. Без поддержки рук, без чьего-то плеча под локтем, но главное - без страха. И идет прямо к нему, чтобы осторожно опуститься рядом. Садится рядом с ногами Чона, глубоко вдыхает и выдахает, так же закидывает голову на ствол дерева.

— Ну как? — спрашивает Уён тихо, по-родному улыбчиво и смешливо даже. — Трогаешь траву?

Хонджун закрывает глаза, пропускает травинки сквозь пальцы. 

— Я…никогда не думал, что буду так рад земле и…Земле, — отвечает он едва слышно. — Меня всегда манило небо, но стоило его потерять, как я испугался и того, что никогда больше не почувствую даже этого. Обычной травы. 

Уён смотрит на него долго и внимательно. С такой нежностью, от которой у Хонджуна сжимается горло.

— Ты сделал это сам, — выдыхает он. 

— С твоей помощью.

— Только потому, что ты позволил.

Его рука ложится на ладонь Хонджуна. Пальцы сплетаются медленно, как будто боятся спугнуть момент. Хонджун выдыхает, не шевельнувшись; мягко, покорно, впервые не борясь ни с собой, ни с ощущением чужой близости.

Уён наклоняется к нему. Не резко, не решительно, а так, как делают люди, которые очень долго ждали момента, когда смогут сделать что-то без страха. Сделать что-то…снова. 

Он касается губ Хонджуна одним коротким, осторожным поцелуем. Тот не двигается, замирает и смотрит на него с каким-то странным, детским изумлением.

Уён только успевает испугаться, как вдруг Хонджун подает неуверенный голос.

— …можно еще?

Чон моргает пару раз, осознавая сказанное, а после заходится смехом, настоящим, звонким, как колокольчики, искренним до лучей морщинок в уголках глаз. Капитан не перестает его удивлять.

— И ты еще спрашиваешь?

Он наклоняется снова, но теперь без сдержанности. Касается губами уголков губ, щек, скул, висков, под ухом, на шее, спускается до ключиц, пока Хонджун ребячливо смеется в его объятиях. Уён мягко, но настойчиво покрывает поцелуями каждый миллиметр кожи, запечатляет на ней свою улыбку, свои чувства, наконец и свою любовь - такую сильную, что пронес ее через года и расстояния, и пронесет еще, до самого конца. Так же как он, выросшую во взрослое, серьезное, но все еще наивное и трепетное чувство.

А Хонджун смеется до слез и колик, никак не ожидав такого порыва; позволяет себе быть хрупким, позволяет себе быть слабым, быть в руках, да еще и давно любимых. И впервые позволяет себе наконец просто быть счастливым.