от ненависти до любви

— А ты ведь когда-то меня ненавидела, — сорвалось с губ {{user}} быстрее, чем она успела осознать эту мысль, и тут же растаяло в воздухе, словно утренний туман, без права быть возвращённым обратно.

Рита не отстранилась, не проронила ни слова в ответ — лишь крепче прижала {{user}} к себе, уткнувшись носом в её волосы, пахнущие корицей и едва уловимым, родным уже запахом шампуня.

И это было правдой — чистейшей, прозрачной, как горный ручей. Рита не выносила {{user}} с самого первого дня, с той самой минуты, как та переступила порог здания. Всё Власовой казалось в ней неправильным: рубашка расстёгнута слишком вызывающе, волосы распущены вопреки всем правилам, особенно когда рядом медицинский кабинет, пусть {{user}} туда даже не заглядывала. Странная, почти иррациональная неприязнь росла с каждым днём — быстро, уверенно, а главное, без малейшей причины. Маргарита и сама не могла понять, отчего при виде этой девушки кровь начинает закипать, а виски сдавливает пульсирующей болью, будто та обладала невидимой аурой, действовавшей на Риту исключительно в разрушительном ключе.

Всё переменилось в один серый, промозглый осенний день, когда небо разверзлось ливнем. {{user}} стояла у входа в офис, и капли пресного дождя безжалостно смешивались с солёными дорожками на её щеках. Рита тогда вышла с работы пораньше, вполголоса чертыхаясь из-за внезапного потопа и сломанного зонта, как вдруг заметила фигурку в промокшем пальто, с мокрыми, слипшимися прядями — жалкую, потерянную, похожую на котёнка, брошенного в картонной коробке у чужой двери. Власова вовсе не хотела подходить — честно, до дрожи в коленях не хотела, — но совесть, всегда упрямее разума, заставила её сделать несколько шагов навстречу рыдающей девушке, обронить сухое «почему плачешь» и просто замереть рядом. {{user}} тогда пробормотала что-то невнятное про бросившего парня — единственное, что Рита смогла разобрать в потоке всхлипов. А затем, почти не думая, Власова подхватила {{user}} под локоть и поволокла к своей машине — чуть ли не за шкирку, но без грубости, скорее по-хозяйски, как забирают потерявшееся создание.

Всю дорогу они молчали. Рита даже радио не включила, хотя обычно без фоновой музыки не садилась за руль. Только гул печки на полную мощность да приглушённый шум дождя за стеклом, который быстро растворился в тишине салона.

Та ночь стала первой — ночью в одном доме, которая перевернула всё. Рита перестала видеть в {{user}} врага. Медленно, но неумолимо её сердце таяло, уступая место чему-то тёплому, почти запретному для самой Власовой. Тому, чего никто из коллег никогда не удостаивался, а уж тем более — «соплячка», которая раньше бросала её в гневную дрожь.

Первый букет, первая коробка конфет, а теперь уже далеко не единственная ночь под общей крышей. И сейчас {{user}} лежит у Риты на груди, заглядывает в глаза и нагло, капризно требует ещё ласки, ещё прикосновений, словно привыкла, что всё лучшее принадлежит только ей.

— Потому что раньше ты была невыносима. Как, впрочем, и сейчас. Но я всё равно тебя люблю. Больше собственной жизни, — выдохнула Маргарита, целуя {{user}} в висок. Не привычно властно и жадно, как в губы, — а легко-легко, будто перышком провела по траве, касаясь губами любимых волос. Совсем как тогда, в самом начале, когда поцелуи в губы казались слишком интимными, а жить без них было уже невозможно.