Они

Они

Roman Bor

Когда они собираются вместе, гвалт стоит такой, что отдельных слов невозможно разобрать.

Я смотрю на них и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Хотя должен быть строгим. Но это же не в моём стиле. Они знают о моей слабости и продолжают играть в свои шумные игры, стараясь перекричать друг друга. Дети, что тут говорить, нормальное поведение. Требуют внимания, подражают взрослым, копируют чужие повадки, ссорятся, мирятся, строят из себя бог знает что.

Меня беспокоит один, не принимающий участие в общем апокалипсисе. Стоит демонстративно в сторонке, всем своим видом выражая презрение вот к этому вот всему. Его то и дело пытаются как-то подключить к веселью, расшевелить, но нет, упрямый, с характером.

Подхожу, присаживаюсь рядом. Смотрит исподлобья, дуется, но не уходит.

— Как дела?

— Никак.

— Совсем-совсем никак?

— Как будто сам не знаешь!

Слёзы в глазах, но он не позволяет себе такой роскоши. При мне.

— Что произошло-то?

— Ничего.

— Так не бывает.

— Ещё как бывает.

Звериная серьёзность. Вселенская горечь. Замолчал. И я пока молчу. И тут его прорывает.

— Я плохой. Я не справился. Ничего не получилось. У всех получилось, даже у... и только у меня... Только я...

И слеза всё-таки срывается с ресницы и прыгает ему на скулу. Он шмыгает носом и вытирает слезу кулаком.

— Понятно, — говорю я. Если сказать ему сейчас, что он не плохой, а совсем наоборот, что он очень важен, что он вообще ни при чём, что это моя вина, он вряд ли прислушается. Подумает, что я просто его успокаиваю. Как маленького неудачника. Нет, так не годится. Поэтому я продолжаю:

— Тяжёлый случай. Жизнь — боль.

Он смотрит на меня с подозрением. Чувствует подвох. Молодец.

— Ты думаешь, что у тебя не получилось. Но ты думаешь не о том. Ты видишь проблему, и от того, что ты думаешь о проблеме как о проблеме, проблема действительно становится проблемой.

Мне самому надо переварить сказанное. Поэтому мы оба потрясённо молчим. Но я не закончил:

— Вместо этого я предлагаю другое: увидеть своё преимущество. Необычность. Отличие. Перспективу.

— Да?

В этом его «да» столько взрослого скептицизма, что мне становится не по себе. И тем не менее, надо выруливать:

— Посмотри на остальных, — говорю я. Он послушно смотрит. И снова переводит вопросительный взгляд на меня. Я понизив голос, говорю:

— Они никогда не изменятся.

Простите меня, дорогие, хоть вы меня не слышите сейчас, но мне стыдно за свои слова. Но так надо. Я должен помочь. Кажется, сработало. Зрачки его расширяются от внезапного понимания.

— Смекаешь? — я не зря цитирую Джека-Воробья, одного из любимых героев моего собеседника. Парень сияет. Дальше сам, дорогой мой, дальше сам.

— Это значит, что я могу...

Скажи это, скажи. Ты сможешь. Без моих подсказок.

— Я могу всё?

Глаза его превращаются в щёлочки, половина рта искривляется в хитрой усмешке. Мой ответ не нужен ему. Он встаёт и перед тем, как присоединиться к весёлой толпе, бросает мне вскользь:

— В следующий раз не спрашивай меня, как дела. Спроси «Как твоё ничего?»

Я смеюсь. Он подмигивает мне.

И тут появляется трикстер.

Единственный рассказ, который я не дописал. Единственный текст, который занозой сидел в моём графоманском сердце. Теперь и он сможет рассказать мне свою историю. Как это уже сделали остальные. Давай, давай, поиграй пока с друзьями. Вы найдёте общий язык, дети одного потока. Потом приходи. Я готов слушать.


Текст написан в рамках литературного марафона

Распишитесь

/ день тринадцатый. Конец игры/