ох

Ночь раскарывает людей иначе. Она дает возможность делать того, чего не получается делать днем. Дает желание для того и, знаете, оно вполне весомое.

Матвей слабо покачивает плечами в спокойный ритм песни, играющей с телевизора. Движется в полумраке сумрачной тенью, кивая головой в стороны в те моменты, когда сменяются биты музыки.

Так обычно в фильмах ужасов показывают чудовищ, которых не получается разглядеть в темноте.

Герой в таких сценах оборачивается на шорохи. Глазами, полными страха ищет источник звука в абсолютно пустой — как он думает, — комнате. Ничего не находит и сомневается с тем мнением, что он один, ровно с каждым новым шорохом. А существо ближе с каждым движением и взглядом героя в ту сторону, где этого нет.

Но Матвей прямо перед глазами.

И движется плавно, медленно. Он такой же, как музыка в комнате. Подстраивается под нее с такой легкостью, какую Владимир испытывает, двигаясь вместе с ним. Взгляд разноцветных глаз видно лишь тогда, когда они мимолетным блеском очерчиваются в темноте, но Третьякову не нужно догадываться, чтобы понять, что они все время мучительно долго сверлят его.

Вова никогда не касается первым — он все еще не думает, что в той компетенции с ним, чтобы позволить себе инициировать прикосновения.

Но сейчас неуверенно протягивает руку к его силуэту, без слов спрашивает «Можно?», а Матвей вкладывает ладонь в его раскрытые пальцы.

«Тебе можно все.» — Крименов не сказал бы такого вслух, но он все еще может скользнуть своей рукой от чужой ладони к запястью, подняться к предплечью и сжать локоть.

Все еще покачиваясь в такт музыки они становятся совсем немного ближе друг другу — Матвей делает шаг к нему сам.

Глаза Крименова направлены вниз, блуждают то по выпирающим из-под растянутой футболки ключицам, то по мышцам, то по одной единственной вене на шее. А Вова может чувствовать запах дешевого шампуня с ягодами у себя под носом.

Песню исполняет очевидно женщина — ее голос сменяется с ласкового и мелодичного на кричащий и грубый. А потом она показушно стонет, громко и грязно, чтобы ввести в замешательство любого слушателя. Пальцы на локте Владимира в те же моменты слегка сжимаются, а он может это ощущать, пока следит за едва дрожащими ресницами Матвея.

Крименов облизывает губы и берет вторую руку партнера по танцам на сегодняшний вечер. Смотрит выжидающе, водя плечами то вперед, то назад. А затем кружится вокруг себя, держась за его ладонь, прямо под эти громкие стоны и выкрикивания текста песни голосом исполнительницы.

Фильмы ужасов обычно сопровождает крик, грокий, оглушительный. Но в этом ночном кошмаре есть только редкий, но повторяющийся несколько раз блядский стон, отдающий в ушах эхом. В этом кошмаре есть только англоязычная мелодичная музыка, которая уже стихает, оповещая о ближущемся концу танца.

А для них конец — новое начало. Песня заканчивается медленно, плавно. Так же плавно, как Матвей шагает назад, утягивая за собой Третьякова. Они смотрят то в глаза, то на губы. Вова помечает, что когда взгляд Крименова опускается ниже, у него дергается губа изнутри — точно стискивает зубами.

Они шагают так под уже почти закончившуюся музыку до тех пор, пока спина Матвея не упрется в дверь собственной комнаты. Но он не открывает ее, наблюдает за тем, как Володя приближается и выжидающе смотрит.

Очень уж нравится эта его черта: готовность ждать и не пересекать определенную черту. Но сегодня Матвей сам стирает эту черту, когда открывает дверь и утягивает Третьякова за ворот футболки в комнату.