#office_au extra.

Тишину концертного зала нарушал только шелест программок, претенциозно вещавших о том, что сегодня их ждет вечер синкретического искусства. Минхо, несмотря на все попытки Хёнджина приобщить его к прекрасному, от любого искусства оставался далек так же, как от надежды на скорый отпуск, но с планом сегодняшнего мероприятия успел ознакомиться еще на входе. 

Встречавшая гостей афиша стояла сразу за раздвижными дверями. Минхо впечатался в нее на полной крейсерской скорости человека, который опаздывал туда, куда опаздывать категорически не хотел. Потратив непозволительные полторы минуты на то, чтобы выпутаться из овивавших афишу проводов подсветки, он заодно узнал, что сегодня в программе переосмысление вудхаусовского «Как бросают курить» под живой аккомпанемент струнно-смычковых и рояля и световое шоу. Насмешка вселенной, словно решившей рассчитаться с ним за всех когда-то не переведенных через дорогу аджум, была засчитана: Минхо как раз пожертвовал собственным перекуром, чтобы успеть к началу, и курить теперь хотел больше, чем жить.

С копившимся весь день раздражением и никотиновой ломкой помогли справиться только воспоминания о том, как пару недель назад он лежал у Хёнджина на коленях, пока тот зачитывал анонс сегодняшнего концерта. Минхо тогда был слишком измотанным и размякшим, чтобы критически оценить свои возможности, и в ласковых руках Хёнджина согласился бы на что угодно. Теперь настало время принять ответственность за недальновидные решения и самонадеянную уверенность в том, что после очередной загруженной недели, когда едва хватало времени на сон, он будет в состоянии постигать прекрасное. Его последняя попытка настроиться на мирный лад разбилась о реальность и неодобрительные взгляды группки почтенных аджум, что жили свою лучшую пенсию в программе «Сеульское долголетие» и осуждали его появление в зале после третьего звонка. 

Свет уже был погашен, и Минхо почувствовал себя двоечником, идущим к доске дорогой позора, когда пробирался вдоль рядов. Невозмутимое выражение лица, на грани между вежливой отстраненностью и почти вызывающей невозмутимостью, удавалось сохранять только усилием воли, пока он крался мимо пенсионерок, хипстоватой молодежи, подневольных студентов консерватории и зевающих школьников. Мысли о парочке срочных писем, на которые он так и не успел ответить, продолжали крутиться в голове навязчивым фоном, и только добавляли напряжения. Плывущие по нежизнеспособно белым стенам зала блики от проектора были единственным, что разбавляло темноту и не давало споткнуться и опозориться окончательно. Лучи отражались от его белой рубашки, словно свет прожектора, выхватившего то ли неудавшуюся главную декорацию, то ли ведущего актера, забывшего с какой стороны нужно выходить на сцену. По тому, как запекло кончики ушей, Минхо понял, что от этой неловкости и прикованного к нему внимания он начал краснеть. 

Наконец, вселенная смилостивилась – он добрался до нужного ряда и не сдержал облегченного выдоха, увидев, что их места оказались с самого краю. Кажется, Хёнджин не сомневался в его бесславном опоздании уже тогда, когда бронировал билеты. Осознание этого упало последней каплей в и так переполненную чашу терпения. Самым раздражающим было то, что Минхо сам не смог бы ответить, что задевало больше: отсутствие в Хёнджине хотя бы проблеска веры в его способность прийти на свидание вовремя, или собственное опоздание, которое было неизбежным. Впрочем, в умении мыслить стратегически Хёнджину нельзя было отказать никогда, и сейчас Минхо стоило бы быть за это особенно благодарным.  

– Прости, Хёнджинни, пришлось задержаться… 

– Все в порядке, хен, ты почти не опоздал. 

Они заговорили – если приглушенный шепот под неусыпным взглядом пенсионерок вокруг можно было назвать разговором – одновременно. Как и всегда, Минхо оказался достаточно слаб перед Хёнджином, чтобы все кипевшее внутри раздражение отступило и затихло прирученным хищником только от того, с какой теплотой Хёнджин его встретил. 

– Что я пропустил? 

– Разве что вдохновленную речь организатора и приветственное шампанское, но не переживай. Речь была слишком занудной, а с шампанским я справился за нас двоих. – То, как озорно блеснули глаза Хёнджина, от Минхо не скрыл бы никакой полумрак, и он почувствовал, как губы сами собой растянулись в улыбке. – Думал стащить для тебя пару бокалов, чтоб вечер начался с беспроигрышно приятной ноты, но дамы через ряд от нас справились с ними быстрее.

– Эту потерю я смогу пережить. Ты правильно сделал, что не стал вставать у них на пути. – Проследив за взглядом Хёнджина, Минхо в очередной раз наткнулся на полные предостерегающей строгости лица аджум и не удержался от того, чтобы неловким движением поправить воротник рубашки. – Думал, они съедят меня живьем за то, что я пришел в храм искусства без должного уважения. 

– Не прибедняйся. Я видел, с каким эталонным пассивно-агрессивным лицом ты шел мимо них. Уверен, что они опасались тебя не меньше. 

От ответа Минхо воздержался, потому что в зале стихли даже шорохи программок. Музыканты и актер поднялись на сцену и заняли позиции, школьники перестали зевать, а почетные члены «Сеульского долголетия», кажется, даже не дышали. Зал замер в предвкушении, скрипачка занесла смычок над струнами, само время, казалось, остановило свой ход… 

Минхо звучно чихнул ровно в ту секунду, когда зазвучали первые ноты, и раздражение на весь мир поднялось внутри новой волной. Звук растворился в торжественно-тоскливом плаче скрипки и виолончели, и это было единственным везением, на которое он мог рассчитывать. Кончики ушей запекло снова, и Минхо почувствовал себя настолько же лишним и не к месту, насколько неуместна приписка «заранее благодарю» в конце эмейла с заведомо невыполнимыми просьбами и сроками. Только ладонь Хёнджина, опустившаяся на его бедро, и теплый шепот у самого уха спасали положение и примиряли Минхо с этой реальностью. 

– Мы можем уйти, если ты все-таки простудился и нехорошо себя чувствуешь. 

Понимание того, насколько хорошо Хёнджин успел его изучить, согревало и слегка пугало одновременно. Минхо действительно чувствовал себя неважно уже несколько дней, но упрямо отказывался это признавать и брать больничный. Хёнджин, хоть и предлагал все отменить, все же не настаивал: уже успел узнать, насколько Минхо становился раздражительным и вредным всегда, когда начинал заболевать. Теперь же убедить их обоих в том, что все в порядке, стало делом принципа: он обещал Хёнджину, что они сходят на этот концерт, и собирался сдержать это обещание любой ценой. То, что он так невовремя умудрился где-то простудиться, было только его проблемой и не должно было повлиять на их планы – особенно после того, как они не выбирались никуда несколько недель из-за постоянных задержек Минхо в офисе. 

Хёнджин нахмурился, но все же уступил. Еще раз мягко сжал бедро Минхо в молчаливой поддержке и вернул свое внимание выкладывавшимся на сцене музыкантам. В его взгляде по-прежнему не было ничего, кроме заботы и легкого беспокойства, и от этого Минхо чувствовал себя ещё более виновато и паршиво. В попытке отвлечься, он тоже уставился на сцену и искренне попытался проникнуться происходящим. 

К его несчастью, проникнуться оказалось легче, чем он предполагал. 

Скрипка и виолончель продолжали стенать почти надрывно, а эмоции на лице сидевшего за роялем музыканта сменялись в такт мелодии так часто, что у Минхо от этого мельтешения зарябило в глазах. Единственный актер, словно издеваясь, с чувством описывал все тяготы и лишения лирического героя, решившегося отказаться от курения. Курить по-прежнему хотелось больше, чем жить, а есть – больше, чем курить, потому что обед Минхо тоже благополучно пропустил. Лучи проекторов меняли цвет и форму то переливами северного сияния, то резкими вспышками, и голова тяжелела все сильнее. Кончик носа назойливо чесался и провоцировал чихнуть еще раз, но Хёнджин выглядел искренне заинтересованным и погруженным в происходящее, поэтому Минхо сидел смирно и продолжал терпеть. 

Кульминацией его страданий стала ода жаренной грудинке, соблазнительный запах которой, отступив от оригинального текста, актер расписывал не меньше трех минут.

Собственное тело предало Минхо окончательно, и в редкий момент тишины у него в животе заурчало. Одна из аджум отчаянно завертела головой в поисках голодно зарычавшего зверя – со сцены как раз упоминали леопарда, крадущегося к добыче – и Минхо понял, что это финальный аккорд его сегодняшней пьесы. 

Провалиться сквозь землю захотелось сильнее, чем курить, есть и больше никогда не работать.

Когда Хёнджин наконец вывел его из зала, Минхо все еще чувствовал себя проштрафившимся старшеклассником. Жар не отступал и плавно перешел на скулы, и он уже не знал, была ли причина только в чувстве неловкости или в поднимавшейся температуре тоже. Воспользовавшись тем, что крыльцо концертного зала пустовало и никто не мог их видеть, он шагнул к Хёнджину и спрятал пылавшее лицо в изгибе его плеча. Хёнджин, судя по тяжелому вздоху, хотел сказать многое, но сжалился над Минхо и только погладил его по волосам, как гладил провинившегося Дуни, когда тот приходил выпрашивать прощение.

 – Ничего не говори, – его просьба наверняка прозвучала невнятно, но отстраниться от Хёнджина было выше его сил. Впервые за вечер он чувствовал себя в своей тарелке, а не бестолковым героем ситкома с закадровым смехом. Мысль о том, чтобы поехать домой немедленно и, схватив Хёнджина в охапку, прилипнуть к нему намертво и не отпускать до конца времен (до ближайшего понедельника) была сильнее голода и желания курить, но Минхо проигнорировал и его. – Мы можем вернуться и дослушать второй акт. Я, кажется, поймал кратковременное обострение аллергии на парфюм своей соседки, но теперь все в порядке.

– Мы оба знаем, что ее парфюм не причем, а тебе надо домой и лечиться. 

– Я в порядке, а ты явно не так рассчитывал провести сегодняшний вечер. 

В носу опять защипало, и Минхо поморщился, подавляя желание чихнуть в очередной раз и выдать себя с головой. Хёнджин, словно почуяв его слабость, отстранился ровно настолько, насколько было нужно, чтобы одарить Минхо одним из самых выразительных своих взглядов. Похожим взглядом сам Минхо окидывал стажеров, когда они присылали ему недопроверенные версии презентаций как финальные, и стоило признать, что это было впечатляюще.

– Ты не в порядке, хен, и нет ничего такого в том, чтобы это признать. 

– Тогда мы можем пойти на их следующий концерт в Инчхоне, ты как раз говорил, что он будет через пару дней…

Минхо уже потянулся за телефоном, чтобы скупить билеты на все оставшиеся концерты всех сомнительных исполнителей, но Хёнджин снова остановил его. Обезоруживающе мягким движением накрыл ладони своими и улыбнулся настолько ласково и принимающе, что внутри Минхо все сжалось, дрогнуло и затрепетало с новой силой.

– Остановись, хен. Ты можешь вызвать такси, чтобы мы поехали домой, и ты наконец отдохнул и начал лечиться. 

– Но ты же так хотел куда-то выбраться сегодня?

– Я хотел провести вечер с тобой. – Хёнджин еще раз сжал его ладони, словно хотел убедиться, что смысл его слов точно дошел до Минхо без искажений. Минхо не осуждал его за легкий скепсис: после сегодняшнего вечера он и сам начал сомневаться в своей способности мыслить здраво. – И лучше я проведу его дома под документалку с Animal Planet, но с отдохнувшим тобой, чем под скрипку, оплакивая твою жертву во имя искусства. 

Напряжение, сжимавшее внутренности Минхо в тугую пружину весь день, наконец отступило. Он был на несколько лет старше, он был опытнее и более искушен в любых переговорах, но рядом с Хёнджином иногда чувствовал себя непроходимым – влюбленным – дураком. 

– Значит, Animal Planet и пиво?

– Animal Planet, лекарство от простуды, и я обещаю сделать тебе массаж головы, пока ты думаешь над своим сегодняшним поведением. 

Безнадежно, по-мальчишески и абсолютно счастливо влюбленным дураком.