«одно сердце, два мира»

История ведется от двух лиц.

1 часть истории от лица Олли Бермана

Я родился не в том месте.

Я не говорю про город или страну — я говорю про жизнь. Я родился слишком чувствительным для мира, который требует быть грубым. Слишком тихим для мира, который требует кричать. Слишком честным для мира, который требует врать.

Моя мама работает в две смены в маленькой пекарне на окраине. У неё вечно пахнет дрожжами и усталостью. Она приходит домой в десять вечера, целует меня в макушку, оставляя на волосах мучную пыльцу, и падает на диван. Я слышал, как она плачет по ночам в ванной, когда думает, что никто не слышит. Я слышал, как она шепчет: «Прости меня, сынок. Я не могу дать тебе нормальную жизнь».

Я никогда не говорил ей, что она дала мне всё.

Она дала мне глаза, которые видят красивое в уродливом. Она дала мне уши, которые слышат музыку в тишине. Она дала мне сердце, которое способно любить даже тех, кто этого не заслуживает.

Но она не дала мне денег, и в этом мире деньги — это всё.

Я помню, как в пятом классе надо было купить новую форму. Я сказал, что старая ещё хорошая. Она посмотрела на мои поношенные штаны с заплаткой на колене и ничего не сказала. Она просто кивнула и ушла на кухню. Я слышал, как она тихо разбила тарелку. Случайно. Или нет.

С тех пор я ношу свитера, даже когда жарко. Свитера не пачкаются так быстро, и они скрывают всё, что я хочу скрыть. Например, то, что я боюсь. Боюсь каждого дня в школе.

В нашем классе есть негласные законы. Есть те, кто на вершине. И есть те, кто внизу. Я — на самом дне. Меня не бьют сильно — только так, чтобы я помнил своё место. Меня не унижают публично — только так, чтобы я не забывал, что я никто.

Но есть в этой жизни один человек, который делает всё выносимым.

Я увидел его в первый день девятого класса. Кими Антонелли стоял у входа в школу, опершись на косяк, и пил сок из коробки. Солнце падало на его волосы так, будто специально освещало его. Он улыбался чему-то своему, и его улыбка была такой тёплой, такой настоящей, что я остановился посередине коридора и забыл, как дышать.

Друзья толкнули меня, я упал, и все засмеялись.

А он посмотрел на меня.

Только на секунду. На полсекунды. На один удар сердца.

Но я запомнил этот взгляд.

В его глазах не было жалости. Не было и презрения. Было что-то другое. Что-то, что я не мог объяснить.

С того дня я стал за ним наблюдать.

Я знал, что это глупо. Что это по-детски. Что я должен смотреть на девчонок, обсуждать футбол, быть как все. Но я не мог. Я смотрел на Кими.

Каждое утро я ждал, когда он войдёт в класс. Я делал вид, что читаю, но краем глаза следил за каждым его движением. Как он поправляет рюкзак на плече. Как заправляет выбившуюся прядь за ухо. Как смеётся над шутками своих друзей — тем громким смехом, от которого у всех в груди становится тепло.

Я замечал то, что никто не замечал.

Я видел, как Антонелли иногда уходил в туалет во время урока и стоял там у зеркала, глядя на себя. Не поправлял причёску — просто смотрел. Словно не узнавал человека в отражении.

Я видел, как он переставал улыбаться, когда думал, что никто не видит. В эти моменты его лицо становилось пустым. Уставшим. Словно он нёс на своих плечах груз, о котором никто не догадывался.

Я видел, как Антонелли иногда набирал чей-то номер в телефоне и тут же сбрасывал. Снова и снова. И никогда не звонил.

И я стал писать о нём.

Сначала просто в заметках в телефоне. Я не знал, что это стихи. Я просто записывал то, что видел. То, что чувствовал. Слова приходили сами, как будто кто-то другой говорил их за меня.

Первый стих родился ночью, после того дня, когда я увидел Антонелли у зеркала.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок. За окном шёл дождь, и я представил, что Кими тоже лежит сейчас и смотрит на мокрое стекло. Я представил, что мы смотрим на одно и то же небо. Что между нами нет ничего — ни школы, ни его друзей, ни моего свитера с дыркой на локте.

И я написал:

«Ты смотришь в зеркало и не узнаёшь себя,

Я смотрю на тебя и вижу больше, чем ты».

Это было глупо. Просто набор слов.

Но я перечитал его раз, потом два, потом десять. И понял, что это правда. Это то, что я чувствовал. Всё, что я не мог сказать вслух.

Я завёл анонимный аккаунт в инсте, потому что не мог больше молчать. Мне надо было, чтобы слова жили где-то ещё, а не только в моей голове. Я не ждал, что их кто-то прочитает. Я просто хотел, чтобы они были.

Сначала там было пять подписчиков. Потом тридцать. Потом сто.

Люди оставляли комментарии: «Красиво», «Кто ты?», «Ты пишешь про Кими?». Я не отвечал. Я молчал, как всегда.

Но я видел, как эти стихи расходились по школе. Кто-то скидывал их в общие чаты. Девчонки ставили их в статусы. Даже парни иногда цитировали — со смехом, но цитировали.

А потом я увидел, что на мой аккаунт подписался он.

Кими Антонелли.

Я помню этот момент. Я сидел на кухне, пил чай и листал ленту, когда увидел уведомление.

@kiwiAntonelli_ подписался на вас.

Я чуть не подавился. Я поставил кружку и просто смотрел на экран, не дыша. Мои пальцы тряслись, когда я нажал на его профиль и убедился, что это не фейк. Это был он. Настоящий.

Я перечитал уведомление раз двадцать. Я не мог поверить.

Он видел мои стихи. Он читал их. Он знал, что я существую.

В ту ночь я не спал. Я лежал в кровати и смотрел в телефон, думая о том, что происходит. Что это значит? Почему Антонелли подписался? Он догадался, что это я? Ему понравилось? Ему стало смешно?

Я строил теории, придумывал сценарии, фантазировал о том, что будет завтра. Может быть, он подойдёт ко мне. Может быть, улыбнётся — не той фальшивой улыбкой, которую он носит для всех, а настоящей. Может быть, он скажет: «Эй, Олли, я читал твои стихи.»

Я не спал и верил, что завтра всё изменится.

Но завтра не изменилось.

Он не подошёл. Антонелли даже не посмотрел в мою сторону. Он был со своими друзьями, смеялся, шутил и был таким же далёким, как звёзды.

А потом начался ад.

Друзья Антонелли узнали про мой аккаунт. Не знаю, как. Может быть, он сам рассказал им. Может быть, кто-то из подписчиков сдал меня.

Сначала просто шутили. Кричали через весь коридор: «Эй, Берман, сочини нам что-нибудь!» Я краснел, опускал голову и ускорял шаг. Думал, что это пройдёт. Что им надоест.

Но не прошло.

Они начали бросать мои тетради в мусорку. Прятать мои вещи в раздевалке. Когда я находил их, они были изрисованы карикатурами и словами «ПИШИ СТИХИ, ЛУЗЕР».

Я терпел. Я всегда терпел.

Но хуже всего было то, что Антонелли стоял рядом.

Я видел его в те моменты. Он был там, со своими друзьями. Он ничего не говорил. Никогда. Он просто смотрел в сторону, как будто ему было всё равно. Как будто меня не существовало.

Я ждал. Каждый день я ждал, что Антонелли скажет: «Хватит». Или хотя бы посмотрит на меня. Но он не смотрел.

И я продолжал писать.

Всю ту боль, которую они мне причиняли, я превращал в строки. Я писал о Кими, потому что не мог писать о себе. Я писал о нём, потому что это было единственным способом не сломаться.

Однажды ночью я написал:

«Ты король на бумаге,

Но в реальности — трус,

Я люблю тебя, Кими,

Но я сам себе враг»

Я знал, что не должен был писать это. Я знал, что это слишком откровенно. Но мне было плевать. Я устал прятаться.

Утром я проснулся и увидел лайк от него.

Просто лайк. Обычное сердечко.

И я не понял — это был знак или насмешка? Дружелюбие или издёвка? Я с ума сходил, пытаясь расшифровать этот простой жест.

Но потом в школе всё стало ещё хуже.

Они нашли мой телефон. Я оставил его в кармане куртки, когда ходил в столовую. Кто-то вытащил, открыл мой инст и показал всем. Я увидел, как они собрались вокруг, читали мои стихи вслух и ржали. Я попытался забрать телефон, но меня оттолкнули.

Кими стоял в центре этой толпы.

Он взял мой телефон в руки. Я замер. Он читал мои стихи. Те самые, где я писал о нём. Где я писал, что люблю его.

Я смотрел на его лицо, пытаясь понять, что он чувствует. Но там было пусто. Абсолютно пусто.

Антонелли бросил телефон обратно в мою куртку и ушёл. Ни слова. Ни взгляда.

Я стоял, сжимая телефон в руках, и слышал их смех за спиной.

И в тот момент я понял.

Антонелли не придёт. Он не скажет. Он никогда не признается.

Потому что он трус.

Самый большой трус, которого я когда-либо знал.

Но почему-то я продолжал его любить.

Почему-то я не мог перестать.

Я ждал его после уроков в переулке за школой. Я знал, что Кими ходит этой дорогой — он всегда ходил один, странно для короля школы, да? Но я знал о нём всё.

Я стоял, прислонившись к стене, и сжимал в кармане окровавленную тетрадь. Ту самую, что они выбросили в мусорку. Я достал её потом, когда все ушли. Вытирал страницы рукавом, пока чернила не размазались в грязные кляксы.

Кими вышел из-за угла.

Увидел меня — и остановился.

— Ты знаешь, что они сделали? — спросил я.

Голос дрожал. Я ненавидел этот дрожащий голос. Я хотел звучать твёрдо, но внутри всё тряслось, как желе.

Антонелли молчал. Просто смотрел на меня. Никакой злости. Никакой вины. Пустота.

— Ты видел, — продолжил я, делая шаг вперёд. — Ты видел всё. Они бросали мои тетради в мусорку. Смеялись надо мной. А ты стоял и молчал. Ты даже не посмотрел на меня!

Он опустил глаза. Отвёл взгляд в сторону.

— Я ждал, — голос сорвался, и я ненавидел себя за это. — Я думал, ты скажешь «хватит». Просто одно слово. Но ты не сказал. Ты никогда не говоришь. Ты всегда молчишь. Почему ты молчишь?!

Я закричал. Я никогда не кричал в школе. Я никогда не повышал голос. Олли был тихоней. Но сейчас я кричал так, что мой голос отскакивал от стен переулка и возвращался обратно, умножая мою боль.

Кими поднял голову. Его глаза встретились с моими.

И я увидел там... страх.

Он боялся меня.

Король школы, капитан баскетбольной команды, кумир всех девчонок — Кими Антонелли стоял и боялся Бермана. Того, кто сидит на последней парте у окна. Того, кто носит старый свитер с дыркой на локте.

— Ты хоть понимаешь, что я тебя... — начал я, но запнулся.

Слова застряли в горле. Я не мог сказать это. Не мог произнести вслух. Потому что если я скажу — он узнает. Если я скажу — я стану ещё более жалким, чем сейчас.

Внутри всё кипело. Боль, обида, стыд, злость — всё смешалось в один комок, который душил меня. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ты трус, — прошептал я. — Самый жалкий трус в этой школе.

Кими молчал.

Я замахнулся.

Я правда хотел ударить его. В первый раз в жизни я хотел ударить человека. Того, кого любил. Того, ради кого писал стихи каждую ночь. Того, кто не замечал меня, пока я не стал ему неудобен.

Я замахнулся — и в этот момент что-то в моей душе сломалось окончательно.

Я хотел ударить Антонелли, но я хотел обнять его. Я хотел закричать на него, но я хотел сказать, что люблю его. Я хотел, чтобы он почувствовал хотя бы половину той боли, которую чувствовал я. Но я хотел, чтобы он улыбнулся мне — настоящей улыбкой, которую я видел только один раз. В тот день у входа в школу. Когда солнце падало на его волосы.

Я замахнулся...

А Кими развернулся и побежал.

Просто развернулся — и побежал.

Быстро. Панически. Как будто за ним гнались все демоны этого мира. Он не обернулся. Не сказал ни слова. Он просто исчез за поворотом, и я остался один.

Я стоял посреди пустого переулка с занесённой рукой. Мой кулак так и остался в воздухе. Я опустил его. Медленно. И ударил по стене.

Раз.

Два.

Три.

Костяшки разбились в кровь. Я чувствовал резкую боль, но она была приятной. Она была настоящей. Она была единственной, что я мог контролировать.

Я сполз по стене и сел на корточки. Голова упала на колени. Я сжался в комок, как маленький ребёнок, и закрыл глаза.

Я не плакал. Я не плакал ни разу в школе. Не буду и сейчас.

Но внутри я рыдал.

Я рыдал так, что мир вокруг рушился. Стены переулка, школа, небо — всё разваливалось на куски, и только я оставался сидеть на асфальте с разбитыми костяшками и разбитым сердцем.

Я поднялся через минуту. Или через час. Я не знаю.

Кровь с рук засохла и прилипла к коже. Я посмотрел на свои пальцы — они дрожали. Всё тело дрожало. Но я заставил себя встать.

Я достал телефон. Открыл заметки.

И написал.

Прямо там, стоя в пустом переулке, глядя на то место, где исчез Кими.

«Ты убегаешь — я остаюсь,

Я замахиваюсь — ты исчезаешь,

Я люблю тебя — ты не знаешь,

Я умираю — ты живёшь».

Я посмотрел на текст. Перечитал. И удалил.

Не сохранил.

Потому что это был последний стих. Последний, который я напишу о Антонелли.

Я сплюнул кровь с разбитой губы — когда я успел её разбить? — и пошёл домой.

Там меня ждала мама. Она увидела мои руки и побледнела. Схватила Олли, потащила в ванную, промывала раны, приговаривая: «Господи, Олли, что случилось? Кто тебя?»

Я сказал: «Упал».

Она не поверила. Но не стала спрашивать. Потому что мы оба умеем молчать.

Ночью она пришла ко мне в комнату. Села на край кровати. Погладила меня по голове — так, как в детстве, когда мне снились кошмары.

— Сынок, — тихо сказала она. — Ты знаешь, что я всегда буду на твоей стороне?

Я кивнул. Я не мог говорить. Горло сжимало.

— Что бы ни случилось, — продолжила она. — Кем бы ты ни был. Кого бы ты ни любил. Я всегда буду с тобой.

Я открыл глаза.

Она смотрела на меня. В её глазах стояли слёзы. Но она улыбалась — той улыбкой, которую я видел только когда был совсем маленьким.

— Мам, — прошептал я. — Ты знаешь?

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала.

Я заплакал.

В первый раз за много лет я заплакал. Всё, что я сдерживал, всё, что я прятал — выплеснулось наружу. Я рыдал как ребёнок, уткнувшись в её плечо, а она гладила меня по голове и шептала: «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, Олли».

Но я знал, что не будет.

Я потерял Кими. Я потерял себя. Я потерял всё, во что верил.

Но я не потерял маму.

И в этом была маленькая надежда.

Я не писал стихов три недели.

Телефон лежал в ящике стола. Инстаграм я удалил. Я ходил в школу, сидел на последней парте, смотрел в окно и ни на кого не смотрел.

Антонелли больше не смотрел в мою сторону. Но я чувствовал его взгляд. Каждый день я чувствовал, что он смотрит на меня, когда я не вижу. Но я не оборачивался.

Однажды на перемене я нашёл в своём рюкзаке записку.

«Прости» — было написано на ней. Одним словом. Его почерком.

Я сжал бумажку в кулаке. Хотел выбросить. Хотел порвать.

Но я не смог.

Я положил её в карман. Рядом с сердцем.

Потому что я дурак. Самый жалкий дурак во всей вселенной.

Потому что я всё ещё люблю Кими. Даже после того, как он сбежал.

Даже после того, как он предал меня.

Я люблю его.

И этого уже не изменить.

Ночью я достал телефон из ящика. Включил его. Открыл заметки.

И написал:

«Я люблю тебя Антонелли.

Я ненавижу тебя, Кими.

Ты убежал — я остался.

Я разбился — ты спасся.

Но я всё ещё здесь.

И я всё ещё пишу.

Потому что это всё, что у меня есть».

Я сохранил этот стих.

И закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новый ад.