одним утром
Трель будильника — громкая, въедливая, набившая оскомину — будит тебя почти мгновенно и ты поспешно выключаешь его, торопясь не разбудить Авантюрина.
Однако, когда ты поворачиваешься, чтобы привычно поцеловать его в плечо, соседняя половина кровати оказывается пуста. На уже холодных, смятых простынях лежит только шёлковая рубашка от его пижамного костюма.
Ты хмуришься, сонно потирая глаза, гадая, куда его уже успели вызвать с утра пораньше, особенно учитывая как поздно он вернулся. Ты проводишь руками по телу почти что бездумно, вспоминая как крепко обвили тебя его руки, когда он наконец скользнул в кровать, прижали к себе так крепко, словно он боялся что ты исчезнешь.
А теперь испарился сам.
Ты садишься на кровати, и после секундного раздумья, подхватываешь рубашку Авантюрина, уткнувшись на мгновение носом в воротник, кутаясь в неё так словно она может скрасить твоё очередное утро и пересчитываешь в голове предстоящие шаги, пока выходишь из спальни, отворачиваясь от своего отражения в зеркале, и маршируешь к ванной.
Умыться, но в душ не идти, душ будет после пробежки в зале, не забыть перед этим выпить кофе вместо завтрака, не забыть положить в сумку чистые носки, и если будет минутка, уточнить у Рацио про правки к статье-
Твои мысли останавливаются на полном ходу, когда ты заглядываешь в кухню, и застываешь, не веря своим глазам.
Авантюрин хлопочет у плиты, в одних пижамных штанах и фартуке, насвистывая что-то под нос, ловко орудуя лопаткой. Картина настолько редкая, что на мгновение заставляет задуматься, не сон ли это всё ещё, пока ты, замерев в дверном проёме, не можешь оторвать взгляда от его такой домашней фигуры, от растрепанных пшеничных волос до босых пяток.
Авантюрин поворачивается, подхватывая что-то со стола, и заметив тебя, тут же расплывается в улыбке.
— С пробуждением, золотко. Как спалось? А я тут… — он внезапно выглядит немного смущенным, что опять же такая невероятная редкость, что тебе хочется немедленно провести кончиками пальцев по его слегка порозовевшей щеке. — … Готовлю немного.
Ты невольно улыбаешься. Он всегда смущается почему-то когда хозяйничает на кухне, словно ждёт что ты как-то осудишь или высмеешь его за это, что с твоей стороны полнейший абсурд. Ты бережешь в памяти каждый момент, когда видишь его таким, словно заглядываешь за кулисы представления, которое он играет для всех вокруг, чтобы найти там настоящего его, каким он был когда-то в далёком и невозвратном детстве.
Заметив твою улыбку, он картинно закатывает глаза, и отворачивается обратно к плите.
— Присоединишься ко мне? — невинный вопрос заставляет тебя замереть на полушаге.
Тревога сворачивается животе холодной змеей, впивается ядовитыми зубами во внутренности, пуская яд по венам. Твой первый порыв — отказаться, оттолкнуть, отшутиться, всё что угодно только бы не отходить ни на шаг от своего, заранее просчитанного и подготовленного рациона, рассчитанного до последнего грамма белка и до последней калории-
Сознание перехватывает поводья у тревоги почти мгновенно — ты не можешь отказаться. Точнее, конечно ты можешь, никто тебе не запретит, и сам Авантюрин скорее всего просто махнёт рукой, но ты не хочешь отказываться.
Ни за что на свете. Не когда он такой.
— Спрашиваешь ещё, Рин-Рин, — ты делаешь ещё два шага к нему и обвиваешь его руками за пояс, приникая всем телом к голой спине. Авантюрин на мгновение замирает, а потом подаётся назад в твои руки с лёгким, довольным вздохом и ты ласково целуешь его в усыпанное веснушками плечо.
— Надеюсь ты голодная с утра, — продолжает он, судя по голосу все ещё чуть-чуть смущенный. — Потому что я слегка увлекся…
Ты вполне можешь это видеть — помимо блюда, которое он сейчас готовит, на столе уже виднеется гора то ли оладий, то ли лепёшек, которой хватило бы на артель. Тревога вцепляется в тебя снова, но ты толкаешь её назад.
— И даже в этом умеренность тебе незнакома, — шутливо ворчишь ты ему в спину, потираясь носом о старые шрамы от плети, и Авантюрин на мгновение сводит лопатки.
— Щекотно, золотко, прекрати, — смеется он и не глядя пытается отвесить тебе щелбан через плечо. — Накроешь на стол пока?
Ты согласно угукаешь ему в спину, напоследок вновь прижавшись мягким поцелуем к тёплой коже.
Ты ставишь кофе, включаешь музыку и накрываешь в небольшой гостиной, пока Авантюрин заканчивает готовку, то и дело оглядываясь чтобы полюбоваться, как он фактически танцует вокруг плиты, полностью погруженный в процесс.
Готовка — одно из тех занятий, в любви к которому Авантюрин не признаётся фактически никому — помимо тебя об этом знают хорошо если два человека. И не сказать что он готовит что-то изысканно-ресторанное, вовсе нет — из под его руки выходят простые, домашние блюда, непритязательные и очень сытные — и в этом для тебя кроется весь шарм. Когда Авантюрин готовит, он не пытается кого-либо впечатлить — он пытается поделиться теплом, как умеет, как ему близко.
Когда вы наконец садитесь есть, Авантюрин притягивает тебя к себе на колени, обнимая одной рукой за талию, и ты откидываешься ему на плечо с лёгкой улыбкой, наслаждаясь и едой, и его компанией. У тебя давно не было такого утра — последнее время Авантюрин постоянно пропадает на работе, а ты, как белка в колесе, циркулируешь между залом утром, работой над статьями и исследованием днём, залом вечером, и ещё одним заходом на статью ночью прежде чем рухнуть в кровать, и дни последнее время сливаются воедино.
В порыве нежности ты льнёшь к Авантюрину ближе, трёшься носом об его шею.
— Спасибо за завтрак, Рин-Рин, — шепчешь ты, и он прижимает тебя чуть ближе к себе, понимая, что ты не только про еду.
— Всегда, золотко, — отзывается он и тут же добавляет с лёгким смешком. — У всего есть цена, правда…
— Ммм?
— Я бы хотел украсть тебя у твоей научной работы не только на утро, но и на весь день, — признается Авантюрин, накалывая кусочек оладушки на вилку и поднося к твоему рту. — Есть новый ресторан, который я бы хотел проверить, если ты понимаешь о чём я.
О, ты вполне понимаешь. Для вас это на самом деле обычная практика — ходить вдвоем в новые для себя рестораны с целью проверить, насколько Авантюрину будет комфортно проводить в них рабочие встречи.
Тревога вновь поднимается в тебе волной царапучего беспокойства, от которого хочется постукивать ногой по полу или безостановочно щёлкать пальцами. Весь день, весь день, это значит придётся пропустить не только утреннюю тренировку, но и вечернюю, и ресторан, ресторан если новый, там может не быть данных о калорийности блюд-
— …и я понимаю, что ты хочешь спросить, почему на весь день, если мы идём в ресторан вечером, — голос Авантюрина пробивается сквозь твои спиралящиеся тревожные мысли. Ты моргаешь, заставляя себя сосредоточиться на его словах и замечаешь что он смотрит на тебя с довольной улыбкой человека который придумал ну просто лучшую штуку в мире. — А это потому что сначала мы пойдем обновлять нам обоим гардероб по такому случаю. Как ты на это смотришь?
Ты невольно фыркаешь и закатываешь глаза.
— Ты имеешь в виду “я буду пытаться подсунуть тебе платье ценой в планетоид”, мм? — прежде чем Авантюрин что-то отвечает, ты тянешься поцеловать его в уголок губ. — Не спорь, это происходит каждый раз.
— Кто же виноват, что именно в таких платьях ты выглядишь наиболее сногсшибательно, золотко? А деньги не проблема, — отмахивается Авантюрин, и целует тебя в висок. — Впрочем, я оговорился — максимально сногсшибательно ты выглядишь сейчас. Я уже говорил, что тебе идёт эта шёлковая пижама?
— Это твоя, — нарочито сухо роняешь ты, и он только смеется.
— Я знаю.
Он замолкает на мгновение, и в образовавшейся тишине, новая волна тревоги начинает захлестывать тебя, невнятная и давящая, мешающая думать, мешающая расслабиться, мешающая-
— О, какая песня, — голос Авантюрина вырывает тебя из мыслей снова, и ты почти вздрагиваешь, поспешно пытаясь прислушаться и понять, что за музыка играет на фоне. — Потанцуем?
Не дожидаясь твоего ответа, он встаёт, и тащит тебя за собой в центр гостиной — не то что бы ты была хоть сколько-нибудь против, но ты всё равно надуваешь для порядка губы, и Авантюрин смеётся, пока мужской и женский голос на фоне дуэтом поют о вражде, что так похожа на любовь.
Вы движетесь в странном белом танце, где непонятно кто из вас двоих ведёт, и он не выпускает твою руку из своей ни на мгновение, кружит тебя и кружится сам, переступая босыми ногами по пушистому ковру так же уверенно, как делает это на бесчисленных банкетах и гала-ужинах, и ты невольно утекаешь мыслями к тому первому разу, когда вы танцевали вместе, когда он так же взял твою руку в свою, и закружил в чувственном танце тебя, девчонку которая никогда не умела танцевать, прошептав на твоё беспокойство уверенное “просто слушай музыку и себя”.
Тогда ты безумно боялась то ли отстать от него, то ли отдавить ему все ноги, и, конечно, случилось и то, и другое, но уверенность Авантюрина ни угасла ни на мгновение, и после он с довольным “а говорила, что не умеешь танцевать, золотко”, поцеловал тебе руку.
В тот день ты, возможно, впервые поняла что такое — беззастенчиво и безоговорочно быть собой.
Ты расслабляешься в танце, двигаешься в гармонии с Авантюрином, невольно широко улыбаясь, забыв обо всём на свете, и, когда трек заканчивается, сменяясь на что-то более медленное, ваш танец не заканчивается, но перетекает в комфортно-спокойное кружение в объятиях друг друга.
— Ну вот так-то лучше, — одобрительно тянет Авантюрин. Тёплые ладони мягко обхватывают твоё лицо, чуть приподнимают, заставляя посмотреть ему в глаза. — Хоть заулыбалась искренне. А то совсем на себя не похожа была.
Он изучает твоё лицо ещё несколько секунд, а потом вздыхает и выдаёт, с удивительной для него прямотой:
— Золотко, я же всё знаю и вижу, даже если ты думаешь что я не замечаю. Что ты не завтракаешь совсем. Что в зал ходишь не три раза в неделю, как раньше, а каждый день. Дважды. И как ты досконально изучаешь все-все-все этикетки прежде чем что-то положить себе в рот, — ты обмираешь. Горячий стыд затапливает твой живот, заставляя тебя попытаться отвернуться, но Авантюрин не позволяет тебе этого сделать. — Нет, нет, не закрывайся от меня, пожалуйста, золотко. Я… Я не ругаюсь. Я просто… вижу тебя.
Ты не отвечаешь, чувствуя как к глазам почти мгновенно подступают слёзы, словно его слова прорвали незримую до того дамбу, за которой ты удерживала свои эмоции. Тревога возвращается в десять, в сто раз сильнее, мешаясь со стыдом в гремучую смесь самоненависти. Он видит, видит всё твоё постыдное, отвратительное поведение, твои тайные попытки сбросить вес, всю твою ложь, он-
Горячие губы прижимаются к твоему лбу.
— Золотко. Прекрати думать, сейчас же, и просто послушай меня, хорошо? — Авантюрин заглядывает тебе в глаза, серьёзно и спокойно, но ты чувствуешь отголосок отчаяния в его голосе, словно он боится, что ты сбежишь, не выслушав его, и ты заставляешь себя сосредоточиться на его словах. — Я не против чтобы ты внимательно следила за тем, что ты ешь, или чтобы ты ходила в зал каждый день. Но я хочу, чтобы это было потому что ты хочешь лучше питаться, или хочешь быстрее убегать от плохих парней, или бить их сильнее. А не потому что ты хочешь похудеть.
Ты кусаешь губу чтобы не расплакаться в голос, и Авантюрин целует тебя в глаза, собирая мягкими губами выступившие в уголках глаз слёзы.
— Я не буду любить тебя больше если ты похудеешь. И не буду любить меньше. Как и не буду любить больше или меньше, если ты наберешь несколько килограммов, — серьёзно проговаривает он, глядя тебе в лицо с невыразимой нежностью. — Твой вес не изменит твою прекрасную улыбку. Или как ты смеешься, запрокидывая голову назад, или то, как хихикаешь, прикрывая рот рукой. Не изменит то, с каким теплом ты относишься к своим близким, или то, сколько в твоей голове помещается знаний. То как сияют твои глаза, и то, как забавно ты их трёшь, просыпаясь по утрам. То, как ты целуешь меня в плечо каждое утро, и как залезаешь ледяными руками под мою одежду.
Ты не можешь остановить текущие по твоему лицу слёзы, но почему-то это уже не ощущается как что-то бесконечно стыдное. Авантюрин прижимается лбом к твоему лбу.
— Я могу перечислять бесконечно, золотко, но это всё чтобы ты поняла — я люблю тебя. Всю тебя. И твой вес на это никак не влияет и повлиять не может. Никаким образом, — его голос тих и серьёзен, и ты знаешь, что он не врёт и не шутит, и от этого слёзы по твоему лицу текут ещё сильнее. — Так что давай ты не будешь себя так мучать, мм?
Ты горько усмехаешься в ответ на эти слова, тянешься вытереть слёзы ладонью.
— Это… это не так просто, — бормочешь ты, и Авантюрин вздыхает, прижимаясь поцелуем к твоей щеке.
— Я знаю, золотко. Знаю, что это не решается в один момент, — он осторожно поглаживает твоё лицо кончиками пальцев. — Но давай попробуем, хорошо? Шаг за шагом. Ты уже справилась однажды — и я знаю, что ты можешь справиться сейчас. И я буду рядом, чтобы помочь.
Ты подаешься в его руки, буквально льнешь к теплым пальцам, прикрывая мокрые от слёз глаза.
— Шаг за шагом, — эхом повторяешь ты и улыбаешься ему чуть дрожащими губами. — Спасибо, Рин-Рин, я… я постараюсь.
— В любое время, золотко, — он улыбается в ответ, тепло и искренне, как будто освещая солнцем всю гостиную. — И я знаю, что ты постараешься. Я в тебе даже не сомневаюсь.
Он целует тебя, быстро и легко, и отпускает твоё лицо.
Только чтобы, спустя мгновение, внезапно подхватить на руки.
— Рин! — ты поспешно обнимаешь его за шею. — Что ты-
— Я подумал, что раз у нас есть время, — заговорщически шепчет Авантюрин, и его невозможные глаза сияют. — Как насчёт небольшой демонстрации моей любви к тебе?