обе половинки

      Скрестив ноги, Зуко сидел и слепо смотрел прямо перед собой. Захлопнутые деревянные двери, обклеенные рисовой бумагой, едва слышно поскрипывали от сквозняка; может быть, если бы он прямо сейчас лёг и крепко зажмурился, то смог бы принять этот звук за убаюкивание. Но уснуть у него совершенно точно не вышло бы — сейчас сбитый с толку Зуко ясно понимал не так уж много вещей, но это было одной из них. 

       Комната была обставлена скудно, но он, пожалуй, никогда и не мечтал о покоях принца; сейчас это он тоже понимал. Место рядом с отцом — да. Признание сестры — возможно. Вещи его мало интересовали. Не так уж много у него их осталось. 

        В маленькой тумбочке прятался кинжал, и Зуко почти физически ощущал его тягу к крови, но не разделял ее. Он даже был рад, что он спрятан там, под липовой дощечкой, вместе со старой одеждой; деревянный гроб для его старой жизни. 

        Рядом с потушенным фонариком, выловленным из фонтана, на тумбочке стояло прислонённое к стене медное блюдо, оставшееся из скарба бывших обитателей чайной. Зуко вздрогнул, заметив в его отражении тень, но тут же расслабился — он ею и был. Пришлось прищуриться, чтобы в полутьме различить собственные черты. Из-за тьмы или ещё чего-то — Зуко себя не узнавал. 

       Стоило приложить ладонь к обожженной стороне лица, и уродливое красное пятно шрама исчезло вместе со всем прошлым. Так он был Ли; простодушным жонглером-неудачником, добрым племянником и жертвой огня. Ли заслуживал держать ту девушку, Джин, за руку. Заслуживал остаться в чайной. Прожить счастливую и спокойную жизнь. 

      Ладонь переместилась на правую сторону. Изуродованный глаз смотрел злобно. Так он был Зуко; мстительным принцем, не заслуживавшим не только своего наследного титула — даже своего рождения. Зуко не заслуживал чувствовать ничего, кроме бесконечно голодного пламени, жёгшего изнутри. Он думал, что этот огонь закалит его, как стенки сосуда, но после него внутри всё только обратилось пеплом. 

      Разве что губы всё ещё сохранили тепло поцелуя; а губы были одни на двоих. С них сорвался вздох, полный боли. 

      Зуко опустил руки, глядя в размытое отражение. Он сам был размыт; он не был ни Зуко, ни Ли. Его лицо было стерто, и он не мог вспомнить, как выглядит. 

        Может, дядя знал, во что превратился его племянник?

        — Зуко, ты ещё не уснул? Опять не спится?

        Лёгок на помине. 

        В шепоте дяди звучала обеспокоенность; Зуко только в последнее стал замечать, как сильно Айро на самом деле о нем волновался. Мир вообще оказался шире и ярче, когда Зуко позволил себе остановиться и оглядеться. Ему хотелось по привычке оскалиться и буркнуть что-то грубоватое в ответ, но он не обнаружил в себе обычный огонь вечного раздражения; он застыл, не произнеся ни звука. Пусть хотя бы сегодня дядя поверит в то, что Зуко больше не мучаю бессонницы, и сам отдохнёт. 

        Зуко молчал, дожидаясь, когда свет от свечи скользнёт обратно по коридору. Он не ошибся; когда в комнате снова стало совсем темно, Зуко, насколько мог бесшумно, вытянулся на бамбуковой циновке и спрятался под легким одеялом с головой. Может, сон и не придёт, но со стороны Зуко мог сойти за спящего, а большего и не нужно. 

       Ему не хотелось заставлять дядю беспокоиться. 

       Это было несправедливо.