о прощании

сандей пообещал себе забыть о прошлом. 

отпустить эну, гофера, дубов, пенаконию, асдану. отпустить, простить, а если не простить — хотя бы выпить таблетку обезболивающего, чтобы так не нарывал этот едва заживший шрам. или, в конце концов, бутылочку шипучей услады — для успокоения истерзанной терновым шипами души. 

он пообещал забыть даже робин. свою милую, нежную, вечно улыбчивую сестру, ласковую и любящую. ту, которая стирала с его щёк слёзы от разбитых коленок и невыученных партитур, ту, которая обнимала его перед сном и приходила, когда ей снились кошмары. и звала к себе под ангельски белые крылышки, когда кошмары снились уже сандею.

его робин, ставшую неподъёмной платой за собственную свободу.

и он правда забыл. заставил забыть — но не смел открывать глаза, когда в темноте на изнанке век снова чудился её образ. 

он простил даже мишу. не как виноватого — как того, перед кем именно сандей виноват больше всего. и даже скорее не простил, а простился. часовщик — его кровный враг — оказался именно тем, кто мог бы очистить усладу от скрипучих стройных нот хора. правда, часовщик мёртв, а его наследие растворилось в блестящей перламутровой мемории. 

он отпустил и контракт корпорации межзвёздного мира, он простил яшму — пускай никогда и не винил свою великодушную благодетельницу даже за то, что из-за неё пришлось расстаться с робин, простил топаз, авантюрина, доктора рацио и экспресс. экспресс он простил ещё тогда, когда падал в объятьях сестры с самой вершины золотого мига, окрасившегося в тот момент розовым закатом, побеждённый и совершенно разбитый — без мечтаний, надежд и стремлений. он потерял эну — и новый смысл тогда ещё не нашёл.

он не простил только двух человек.

себя, конечно — он самый большой грешник, теперь-то тем более! он оказался на ложном пути, шёл за искажёнными идеалами и поклонялся рогатому идолу. и больше всех виноват. ни гофер, конечно, ни эна, ни сама пенакония, ни кланы не виноваты, только сандей, единолично взваливший на себя крест. и если раньше его голгофа должна была искупить грехи асданцев, то теперь он к кресту себя прибьёт только за собственные. эгоистично, но лишь так он сможет спасти остальных.

но если с собой он хотя бы примерно, в туманной перспективе и в дальности одного гиперпрыжка знает, что делать, то с грязным, паршивым пенаконийским псом, любящим терпкий табак и горький виски он в своей несчастной грешной голове так и не может проститься.

и простить, конечно. простить его он не сможет никогда.

этот пёс, чьё имя сандей зарёкся называть, взбередил в нём сомнения. эта паршивая шавка заявилась в резиденцию утренней росы как ни в чём не бывало; как полноправный хозяин этого места поселился в бедной увенчанной терновым гало голове и совершенно нахально отказался оттуда съезжать. он насквозь пропитал табаком чужой жакет и научил снимать перчатки, когда хочется коснуться колючей щетинистой щеки, он показал золотой миг с его изнанки, со шпиля города, которого не существует даже во сне — и сандей никому об этом никогда не расскажет. он напоил его не раз и не два самым крепким алкоголем — сандей просто пытался понять, почему этому псу так нравится обжигать своё горло, а не сахарить голосовые связки усладой, а затем на руках относил отдохнуть.

и, чёрт возьми, оставался.

оставался в комнате, в резиденции, в каждом из мигов рядом, всё так же жил в голове. а сандей даже не пытался прогнать.

он не простил его за то, что этот пёс его убил. 

во сне, конечно, лишь расплескал меморию по вычищенноиу залу, лишь перенёс его сплетённое из хрупкой ткани сознания тело перевёрнутый риф. сандей не простил его не за факт того, что он его убил. 

он не простил за то, что тот даже после этого назвал его "птенчиком". и совершенно по-варварски украл его в тот прекрасный город для потерянных душ. и по-варварски в тот же день сидел с ним на террасе в пропахшем крепким алкоголем баре джесси, по-варварски смеялся и пил свой виски. сандей только морщил нос, но с таким детским восторгом любовался небом, смотрящим прямо в сердце золотого мига.

он чувствовал себя счастливым. свободным от уз семьи и эны, совершенно недосягаемым в этом невозможном городе. наверное, именно поэтому здесь и собрались все последователи часовщика. они, наверное, сразу всё поняли?

как главе клана дубов, сандею стоило бы что-то сделать с этим, конечно. но он просил никому не говорить — и сандей не говорил.

не говорил ни о рифе, ни о том баре, ни о часовщике. особенно не говорил про поцелуи на крыше — выше них только крыши золотого мига, отпечатанные в туманном небе, особенно о том, как жарко выдыхали дым чужие губы в его собственные, сандея. как эти губы ласкали его щёки, шею, ключицы и кисти рук, истерзанные наказаниями и часами беспрестанных репетиций. 

и уж точно никому не говорил о том, что случилось за дверями дешёвого хостела, совсем не подобающего самому наследнику семьи — об этом истории стоит молчать и прятать слова в ларце за семью печатями.

сандей не простил ни за что из этого. но возненавидел он — а он возненавидел всем своим сердцем, всем нутром, от кончика пушистых крыльев на голове до самых пальцев ног, и вся его кровь пропиталась этой нескончаемой ненавистью — совсем не за всё произошедшее до. он возненавидел этого пенаконийского грязного, паршивого и вшивого пса за то, что он исчез.

пуф — и из напоминаний только пара сообщений, запах табака в пепельных волосах, остатки виски во фляжке и крошечная статуэтка чёрного красноглазого пса в рифе, прямо рядом с могилами безымянных, на которых, по сути, сандею совсем плевать.

но если они были важны ему, то сандей очень постарается понять.

он его ненавидит. до коликов, до рвущегося крика и до боли в сжатых кулаках. до льющихся градом слёз, когда никто не видит, и до жжения в лёгких. этот пёс, к сожалению, научил сандея скулить и выть. и он ведь даже не сказал "прощай", чтобы сандей не думал, что они встретятся вновь — и не сказал "до свидания", чтобы вселить хоть каплю надежды. он просто исчез, не сказал ничего. сандей забывает его лицо, забывает хриплый голос, ведь всё, что от него осталось — рецепт коктейля "прекрасный враг" и пара сообщений от абонента, который никогда не появится в сети, сандей ненавидит, чтобы не забыть последние осколки его совершенно непримечательного лица. или, наоборот, чрезвычайно запоминающегося?

он правда ненавидит. потому что от любви до ненависти ровно один шаг, и сандей сам себя толкнул сделать его; ненавидеть проще, в ненависти ты хотя бы не помнишь о том, как сильно любишь. а сандей любил — любит — до хриплоты сильно, до искр в глазах и помутнённого рассудка.

он искренне говорит, что ненавидит этого пса.

но галлахера... галлахера он до безумия любит.