(н.в) Раскол команды| pXV

Ночь после того, как Фернандо дописал своё имя в блокноте Шумахера, была особенной.

Они стояли в номере Михаэля, и воздух между ними вибрировал от напряжения. Но это было не то напряжение, которое Фернандо чувствовал раньше — не страх, не сомнение. Это было электричество победы. Они только что уничтожили угрозу. Вместе. Как сообщники, как любовники, как две половинки одного безумного целого.

— Ты даже не представляешь, что сделал, — сказал Шумахер, подходя к нему. — Ты переписал часть моей жизни. Ты вписал себя в мою тьму. Теперь ты не просто тот, кого я люблю. Ты — часть меня.

Фернандо смотрел на него, и в его глазах горел ответный огонь.

— Я хочу быть частью тебя, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. — Каждой части. Даже той, которую ты прячешь от мира.

Шумахер притянул его к себе, и их поцелуй был жадным, собственническим, но в нём не было спешки. Михаэль целовал его так, будто хотел запомнить вкус его губ навсегда, будто это был их первый и последний поцелуй одновременно....

...(п.а отдельно, при желании можно прочитать отдельно)...

Спустя некоторое время собственничества и пыла, они, сплетённые лежали на кровати.

Фернандо поцеловал его в лоб и закрыл глаза. В его сознании больше не было сомнений. Он принял свою роль — не жертвы, не пассивного объекта, а равного партнёра в этом безумии. И он был готов идти до конца.

На следующее утро новости разлетелись по пит-лейну. Кими Райкконен объявил, что пропустит гонку из-за болезни — странной болезни горла, которая лишила его голоса. Врачи разводили руками, а механики перешёптывались.

Фернандо стоял у своей машины, когда к нему подошёл Шумахер. Они обменялись короткими взглядами, и в этом взгляде был целый разговор. Без слов. Без лишних движений.

«Мы сделали это».

«Мы выиграли».

Шумахер прошёл мимо, и его рука на долю секунды коснулась руки Фернандо. Только они знали, что это прикосновение значит больше, чем любой титул.

Фернандо сжал кулон на груди и улыбнулся. Он был готов к следующей гонке. Он был готов к чему угодно.

Потому что он был не один.