новый ферзь

tw: возможный ooc, п1 карминский и его фанонная внешность с длинными волосами.

Логово “злодея” вовсе не представляет собой огромный кабинет с черными стенами и шикарной мебелью. Человек, позволивший себе положить за раз огромное количество голов, скрывается, нет, просто живет с сердцем чистым своим за деревянной дверью с парой засечек, среди кривых, выкрашенных в бежевый стен, настольной лампы, множества бумаг и пары шкафов, насквозь пропахших старыми книгами.

Само собой разумеющееся явление в виде Марка Карминского: в кабинете его нет ни крови и тел, ни виселиц. Только почти смертная тоска, как у обычного клерка. Даже чашка, и та совершенно простая, в ней самый обычный черный чай с парой ложек сахара, так как погода за окном меняется, и он, к огромному счастью и сожалению одновременно, несказанно нужен.

Когда Блок закрывает за собой дверь, Марк даже не поднимает головы.

“Проходите” — произносит кратко, позволяя тишине лечь на ровные как струна плечи военного.

Он сидит здесь, среди стопки листов, подложки под печать и перьевой руки. Глазами по текстам бегает, переворачивая страницу за страницей так, словно пропускает каждую вторую строку.

Ауру спокойствия и преданности бумажному делу не рушат даже заплетенные в пучок рыжие волосы. Если в обыденное время им дозволено бесноваться на инквизиторских плечах, то сейчас, когда важна каждая формулировка, они прочно заколоты несколькими шпильками. Разве что одна прядь-таки выбивается, обнажая истинную натуру хозяина.

Картина красивая, в музей бы ее как показатель общественной жизни в текущее время. Вот только Блок из головы не может выкинуть неоспоримый приказ палить по своим же, а потому спокойствие инквизиторское, больше похожее на серое безразличие, вызывает в нем бурлящее, мерзотное отторжение.

Кабинет Карминского занимает всего шагов десять. От двери до стола — лишь семь. Потому Карминский, случая часов тиканье и вспоминая темп шагов генерала, вовсе не вздрагивает, когда тот бьет рукой по столу.

Сбой психики, недостаток сна, нормального питания, общения. . .Кажется, крайне много факторов все еще рвут душу генерала на части. Что же, Марк решает выслушать громкую исповедь, погрузив в душу его лишь кончики пальцев.

“Какого черта, Карминский?” — Блок не старается подбирать выражений. Впервые ему все равно на количество ушей в бетонных стенах. Самая главная зараза скрывается не на фронте. И даже не в странном городке. Она сидит здесь, перебирая бумаги, и поднимает голову с острым подбородком, с интересом поглядывая на Блока.

В глазах Карминского нет и капли сожаления: только холодный, словно озноб, расчет. Он размыкает сухие, белые губы, но не удостаивает генерала объяснений. Вместо ответа на вопрос — отвлеченная тема:

“Неужели Вы поверили в самого Дьявола, Александр? Боитесь, что его приспешники помогают нам?” — Шутка кажется Карминскому донельзя занятной. Вот только у Блока, едва хватает терпения проглотить ее с презрительной горечью.

Он глядит в чужие глаза. В два зеркала, искажающих прошлое, настоящее и будущее.

Карминский улыбается. До едва уловимых ямок на щеках.

Исповеди нужно время, чтобы политься из чужого рта. И Марк дает его. Разумеется, ровно столько, сколько желает дать. Молчание вновь нависает над ними общей могильной плитой: кажется, еще немного, и кабинет этот станет их последней станцией, а все вокруг засыплет той же землей, которая была там, на фронте, с примесью пороха, пепла и крови.

Блоку бы хоть что-то увидеть: злость, быть может? Грубость в ответ на слова собственные? Подтверждение, что жертва эта, все залегшие под гнетом пуль бойцы — не зря? Вот только улыбка у Карминского с губ перебирается на глаза, на дьявольскую, усмешку, и рука его, тощая, бледная, касается горячей генеральской щеки:

“Вы бредите, Блок. Вам бы в лазарет. Мало кто может выдержать подобное.”

Жалость протыкает кожу тонкой, ржавой иглой. Марк пробегается по щетине пальцами, словно собирает шероховатости и издержки характера собеседника, а после, как ни в чем не бывало, возвращается к бумагам все с тем же рабочим безразличием:

“Вам дали неделю, Александр. Неужели у Вас нет того, кого можно было бы навестить?” — Перо со скрежетом выводит букву. Еще одну. Марк медленно вырисовывает ответ на очередное письмо и вместе с тем царапает подкорку одного из самых терпеливых людей в столице. Вот только, кажется, второму совершенно не придает значения. По крайней мере будто бы не желает. Ну, ровно до момента, пока генерал не тянет к нему руки.

Ладонь хватается за глотку. Сжимает до отзвука тяжелого выдоха.

Генерал скрипит зубами.

Характер дает трещину, позволяя исповеди со свистом сорваться с обкусанных губ:

“Вам совсем насрать на них, да?” — Лицо у Блока с каждым словом все краснее становится. Ровно как и кожа на шее вокруг крепкой хватки. Маленькое соревнование, разбавляющее рутину.

Что же быстрее закончится: генеральское рвение или воздух в инквизиторских легких?

Марка заставляют подняться. Стул под ним несколько недовольно скрипит. Марка хватают второй рукой, сжимая тонкую шею до побеления. Вот только Марк, жутко тоскующий без дел, фронта и людей Марк, позволяет себе даже сейчас забавиться и играться со степенью обнажения истинных намерений:

“Вы думаете, они все будут вечно жить?”

Пальцами на пальцы. Прохладой на жар. Он вовсе не стремится избавиться от чужой хватки и, между тем, совсем не желает объяснять Блоку хоть что-то. Все равно устои человека за тридцать менять крайне сложно, долго и совершенно бесполезно.

Ладони почти лениво проскальзывают к запястьям. Оттуда — под манжеты рубашки, к нарисованному сплетению вен и артерий на внутренней стороне. Даже сейчас, из-за спокойствия одного, все происходящее кажется обыденным. Тонко выточенным механизмом с определенной очередностью ходов.

Марку дела нет до генеральской безграмотности, Блоку же — до инквизиторских замашек.

В глазах Карминского Александр видит собственную заполненную злостью гримасу. Глаза почти закатываются то ли от блаженства и благодарности, то ли от недостатка воздуха, и когда Блок, чертов Александр Блок, исполнивший приказ, перестает видеть себя, руки его разжимаются.

“Я так не думаю.”

Он запинается. Старается хоть как-то оправдать оставленные синяки.

Если вот так вредить людям, то чем же он будет лучше все тех же инквизиторов?

Карминский касается ноющей шеи на пробу. Эта тягомотная, почти графоманская сцена совершенно ему надоедает: за три шага он может обойти собственный стол. За пять секунд — оказаться подле Блока и схватить его так, чтобы недалекий генералишка был способен услышать самое сокровенное.

“Если бы не они, мы бы не удержали линию фронта. Да, это большая жертва, но солдат много. Это ресурс. И Вы убьете себя, Блок, если продолжите считать их людьми. Ферзевый гамбит, дорогой генерал Пепел. Почитайте как-нибудь хоть один сборник по шахматам, как мы все закончим.”

Улыбка возвращается на губы. Ямки становятся глубже. Карминский смеется звонко, словно озадаченное лицо генерала и в самом деле кажется ему занятным.

“Спасибо, что скрасили мои будни, Блок. Но впредь не лезьте в те дела, в которых Ваша роль будет не дороже пары слонов или коней.”

Стул вновь скрипит под весом тела, картина, ранее динамичная, возвращается к привычному размеренному виду: Карминский выводит пером букву, затем еще одну, еще и еще. . .