новое созвездие

Стоит двери в амбар закрыться, ковбой уже прижимает тебя к ней, наваливается литым, сильным телом, утыкается носом в волосы, шумно вдыхая, прежде чем развернуть тебя к себе.

— Милый- — только успеваешь вымолвить ты, и он уже целует тебя, жарко, жадно, словно не может насытиться. Ты отвечаешь ему тем же, кусаешь за нижнюю губу почти что до крови, подаешься в крепкие, надёжные руки и горяченно стонешь, когда он расталкивает твои бёдра коленом, прижимаясь ближе.

— Куколка, — шепчет он тебе в губы, серые глаза мерцают в полумраке как две маленькие луны. — Я так, блядь, соскучился-

Ты прерываешь его ещё одним поцелуем, трёшься о его бедро, вздрагивая от болезненно-сладкой судороги когда грубая джинса проходится по самым нежным участкам твоего тела. 

Ковбой ловит губами твой дрожащий стон и, стоит тебе потянуться к его ремню, отрывает тебя сильными руками от двери, толкая в ближайшую копну сена.

Дурацкий жест тем не менее затапливает твоё сердце щемящей, почти неуместной нежностью — вам давненько не приходилось прятаться ни от кого в амбаре, используя вместо нормальной кровати подушку лезущего во все места сена. Давно, давно ты вхожа в большой, шумный дом ковбоя как его женщина, давно уже постель не его, а ваша общая, но сегодня и здесь вы словно снова два подростка, не знающие как справиться с пожаром, что отдаётся сладко-болезненно внизу живота. 

Ковбой наваливается на тебя сверху, запускает огрубевшие, но всегда такие осторожные пальцы тебе под юбку, целует и кусает твою шею, пока ты расстегиваешь его джинсы, запускаешь в них руку, чтобы нащупать его горячий, твёрдый член, выгибаясь всем телом, когда привыкшие поигрывать спусковым крючком пальцы находят твою самую чувствительную точку.

— Ахх… Милый, милый, пожалуйста- — взмаливаешься ты, осторожно сжимая его член, и ковбой стонет тебе в шею.

— Блядь, куколка, — матерится он, упирается свободной рукой рядом с твоей головой, приподнимаясь, чтобы посмотреть тебе в лицо. — Такая, мать твою, сладкая…

Он больше не мешкает, подхватывает тебя второй рукой под бедро, толкается, заполняя собой, стонет гортанно и ты выгибаешься к нему с тихим, сладким скулежом, вцепляешься в длинные, тёмные волосы, чувствуя как огонь внизу живота превращается в зарево пожара.

— Милый мой, любимый- — твой голос срывается, когда очередной толчок выбивает из тебя воздух. — Ах! Да… Вот так…

Движения ковбоя быстрые, резкие, граничащие с ненамеренной грубостью, и, подаваясь навстречу каждому из них, ты опять возвращаешься мыслями в прошлое. Вы давно не любили друг друга так торопливо. Жадно и обжигающе страстно — это случается, после вылазок или перестрелок, или просто, когда звёзды так сходятся, но всегда — долго и сладко, даже в это неспокойное время, как и положено любовникам, которые знают тела друг друга как своё собственное. Торопливость — удел юнцов, выкраивающих кусочек свободы друг для друга, спешащих стать взрослыми, без оглядки и понимания, что за этим следует. 

Но твой ковбой пахнет не степным ветром и горячей кожей, как паренёк, что переплетал с тобой пальцы годы назад — он пахнет порохом, алкоголем и кровью, в его торопливости нет задора и неопытности, но есть исступленность, отчаянность, и ты отчетливо понимаешь, что именно он задумал. 

Толчки становятся ещё грубее, ещё резче, теряют ритмичность, становясь рваными, и ты подаешься навстречу с удвоенной силой, чувствуя, как болезненно-сладкий узел в животе становится всё туже и туже, натягивается, как струна прежде чем лопнуть, хлестнув по тебе волной блистательного, добела раскалённого, жаркого удовольствия. Вскрикнув, ты прижимаешься к ковбою всем телом, выстанывая его имя пока твоё лоно сжимается вокруг него, и он толкается в тебя в последний раз, достигнув своего пика с твоим именем на губах.

Ковбой падает рядом с тобой на копну и вы оба пытаетесь отдышаться, прежде чем его крепкие руки тянут тебя к нему и ты с удовольствием перекатываешься, ложась головой ему на плечо. По телу разливается истома, в которой тяжело даже поднять руки, но ты всё же протягиваешь их к его лицу, поглаживая кончиками пальцев обветренную кожу.

— Куколка, — мурлычет ковбой, прижимаясь губами к твоим волосам, но больше ничего не говорит.

Ты вздыхаешь.

— Не ходи туда, — просишь ты, чуть ли не жалобно, совсем тебе не свойственно. Ковбой фыркает тебе в волосы. — Вэйна. Пожалуйста…

Он молчит несколько секунд и вздыхает прежде чем ответить.

— Давно ты меня так не называла, куколка, — он подносит пальцы к твоему лицу, гладит тебя по щеке и ты прижимаешься к его ладони. — Я должен. Иначе мы так и будем сражаться вечно, пока никого не останется. Заразу надо уничтожать в корне.

Ты молчаливо трёшься об его ладонь, кусая губы. Вы знаете друг друга слишком давно чтобы ты не понимала, что его не переубедить.

— А если ты-

— Я вернусь, — перебивает тебя ковбой. — Я обещаю.  

Он замолкает, продолжая осторожно гладить твою щёку мозолистыми пальцами, и ты пытаешься запомнить это мгновение, когда вы лежите на копне слегка колючего сена в блаженной истоме, навсегда запечатлеть его в памяти таким. 

— Позаботься о Клем пока меня не будет, ладно? — шепчет ковбой, и ты c лёгким негодованием хлопаешь его по боку. 

— Спрашиваешь ещё, дурень пустоголовый, — ворчишь ты и он фыркает. 

— Attagirl, — горячие пальцы приподнимают твой подбородок и ковбой целует тебя, как целует всегда, медленно и удивительно нежно, так, как учился целовать тебя годами. — Я вернусь. Обещаю. Что бы ни случилось, я вернусь домой.

Он возвращается. 

Пепелище встречает его на месте родной фермы. 

Нет ни дома, ни конюшни, ни амбара, от золотых полей осталась лишь выжженная земля.

Он ищет, ищет изо всех сил следы, следы что кто-то был жив, что кто-то был здесь после, кто-то, хоть кто-нибудь, но везде находит лишь сажу и обломки того, что было его жизнью.

Неведомая сила удерживает ковбоя на ногах, несмотря на мелкую дрожь во всём теле и шум в ушах, пока он пытается осознать, осознать, осо-

— Вэйна?

Он оборачивается так быстро, что чуть не падает.

Ты. 

Живая ты.

Стоишь чуть поодаль, высвеченная последними лучами закатного солнца, явно только что спешившись с лошади, и на руках у тебя-

— Папа! — малышка Клементайн — живая, живая, живая — машет ему ручкой, улыбаясь широкой, невинной улыбкой.

Ковбой срывается с места. Он бежит так, как никогда в жизни, не чувствуя бьющегося в груди сердца, едва успевает затормозить чтобы не сбить тебя с малышкой с ног, и сгребает вас обеих в объятия.

— Блядь, живые, живые, блядь, хвала Эонам- — он стискивает тебя так, словно ты сейчас исчезнешь, целует Клем в лобик и щёчки, ты видишь катящиеся градом по его лицу слёзы и сама начинаешь плакать — кажется, впервые с тех пор, как Грэй и Ник, заприметив черную тень на горизонте, вывели тебе самую быструю лошадь и велели гнать с Клем подальше от фермы.

— Вэйна, — всхлипываешь ты ему в плечо. — Мы… мы последние. Н-никого больше не осталось…

Он прижимает тебя к себе крепче, на мгновение отрывается от дочери, касается губами твоих — легко и нежно, словно успокаивая.

— Мы последние, — соглашается он тяжелым тоном, ты видишь как на мгновение искривляется от злости его рот. — И мы отомстим. Обязательно отомстим. Каждому из них, до самого края долбанной вселенной. Вместе.

Ты киваешь.

— Вместе, — обещаешь ты, глядя в такие знакомые серые глаза. — До края долбанной вселенной.

В темнеющем над вашими головами небе загорается новое созвездие из трёх огней.