#ночное_чтиво

— Я ухожу.

— Ты… Чего?

— Говорю, я ухожу.

— В магазин?

— Нет. От тебя.

— А. Ну, успехов тебе.

Мы молча смотрим друг на друга секунд, наверное, десять, но, господи, ощущаются как все одиннадцать. Она на меня — грустно, с толикой начинающейся истерики в глазах, а я на нее зло, с присущим ехидством, наверное. Никогда не считал, что у моих глаз есть какое-то особенное выражение, но она обычно говорит, что что-то есть, правда, я слышал, что-то хорошее, так что верить ей точно нельзя.

— И это все?

— Что — все? — я будто эхом повторяю последнее слово.

— Вопросом на вопрос?

— Так ведь это тоже вопрос.

— Знаешь, раньше ты говорил утверждениями.

— А раньше и трава была зеленее.

Достаю сигарету. Она тоже. Ну, правильно, я тут не один герой трагический. Да что уж там.

Я вообще не герой.

Спрашиваю:

— Так что случилось?

— Я перечитывала недавно.

— Что? Паблик “Типичная Истеричка”?

— Нет, это перечитываю сейчас. А тогда — наши старые переписки.

— Заняться нечем?

— Да, нечем. В том-то и дело. — Корчит рожу. Какую-то, описать сложно, просто корчит.

В том-то и дело, ну да. Вот что ненавижу — так это “в том-то и дело”. Вербальная ловушка. Ты не знаешь в чем дело, но тебе говорят — в том-то, и ты должен, обязан знать, а если переспросишь, то только докажешь, что в этом-то и дело. Но она меня хорошо знает, что я не поведусь, что буду ругаться, и поэтому продолжает сама.

— В том-то и дело, что нечем. Раньше — было чем, теперь — нечем.

— Посоветовал бы купить кошку, но у нас их уже две.

— Кошка.. А что с ней делать? Гладить?

— Да хоть гладить. Или готовить.

— Готовить я их не умею.

— То-то и видно.

Смотрит на меня растеряно. Вспоминает, может, из какого анекдота?

— Хотелось бы сказать, что ты уебок.

— Ну не отказывай себе в удовольствии!

— Но вообще-то, это не совсем так. Да и я тоже не идеал.

— Почему-то мне кажется, что это не конец разговора.

— А тебе и не кажется. Вот скажи — как думаешь, в чем разница наших переписок тогда и сейчас?

Сигарета заканчивается. Разговор идет как-то неторопливо, на обычных тонах, хоть фоном спокойный джаз включай. Странно это. Сюрреалистично. Я знаю, что то, что она уходит — это бред; но вот сам разговор все равно не должен быть таким спокойным. В конце концов, это же наши жизни. Они стоят криков. Наверное?

— Молчишь.

— Да думаю я.

— Кому ты лечишь…

— Было больше неловких разговоров о сексе?

— Ну, кстати, да. — Она делает вялую попытку улыбнуться.

— Больше признаний в любви?

— Да нет. Сейчас больше.

— Так и что тебе не нравится? — я сухо пресекаю игру в угадайку.

Я все равно проиграю.

— Тогда было больше переписок, родной. Больше разговоров, если хочешь. О тебе, обо мне, о будущем, о творчестве, о интересах, о мировоззрении. Помнишь то, как ты говорил про то, как видишь мир через окно, и я тоже?

— Да я это придумал, чтобы тебя в постель затащить. — Губы засохли. Странно.

— В том-то и проблема, что нет. Я была бы рада, ну честно!

— Это чему?

— Да и постели, и истории. Но вот ты говорил от души.

— Я еврей, у меня нет души.

— А я рыжая. Такой вот нонсенс.

Смотрю на нее, прямо в глаза. Вот чего она хочет? Признаний? Извинений? Надо спросить.

— Чего ты хочешь?

— Свободы.

— Ну охуеть. Тогда тебе на Кубу, у нас тут не получишь.

— Не такой. От тебя свободы. Ты меня бесишь.

— Никто не держит. Свободная страна.

— Сам себе противоречишь.

Залезаю рукой под очки, давлю на глаза, может, как всегда в такие моменты, хочу немного выдавить, но это, пожалуй, слишком страшно. Чего же ты хочешь, да чего? Зачем это все?

— Я не понимаю.

— Ты мне нравишься. Нет, не так — я тебя люблю. Нет, не так — мы связаны…

— Подросткового фэнтези начиталась? Связаны мы с тобой, блядь, да конечно! — ну это уже выше моих сил. — Может, я еще избранный, а ты мой верный компаньон? Героическая жена? Связей этих нет никаких, избранных нет никаких, мир — хаотичный прикол то ли вселенной, то ли какого-то существа со стремным юмором, прости за разочарование. Любовь? Тут тоже есть сомнения, милая.

— Да ты дослушай. Я не о том.

Вдох.

— Слушаю. Внимательно.

— Мы связаны не чем-то мистическим, а тем, что тебе, как и мне, совершенно понятно, что в мире…

— Постой. Еще сигарету?

— Да, давай.

Закуриваем.

— Так, продолжай.

— Знаешь, я думаю, ты уже понял, так что…

— Я понял, да. Мы друг друга любим, расходись-не расходись, кого-то лучше уже вряд ли найдем. То, се, вкусы, интересы, совместимость…

— На высоком уровне. Именно.

— Так и в чем тогда проблема?

— Очевидно, в тебе.

— Это моя фраза.

— Можешь сказать.

— Очевидно, в тебе.

— Именно.

Мне уже хочется кричать от бредовости разговора. Давит на меня что-то, ох давит. Дурацкая тема и дурной вкус у шуток.

— Так. В тебе, во мне. Что?

— Проблема.

— Я сейчас сам уйду.

— Ну тихо ты. Сейчас все объясню. Проблема во мне в том, что мне самой сложно шевелиться, что-то делать, мне сложно дышать тем же воздухом, что тогда, мне нужно, чтобы ты толкал меня развиваться, понимаешь?

— То есть это ты так на меня свое отсутствие жизненного прогресса перевалила?...

— Ну да.

— Охуеть. Тебе не кажется, что это не очень справедливо?

— Да жизнь вообще несправедлива.

— Это я обычно говорю.

— Скажи.

— Да жизнь вообще несправедлива.

— Теперь понял?

— Повторение — мать учения. — Пожимаю плечами. В этом она права.

— А в тебе проблема, в свою очередь, что ты не развиваешься. Ты не поднимаешь свой уровень, грубо говоря, чтобы у меня была необходимость подняться до него. Понимаешь?

— Ну, вообще-то да. Но…

— Да без но. Вот когда ты писал в последний раз?

— Ну, месяц назад.

— Тексты из диалогов между двумя людьми в твоей голове не считаются.

— Тогда давно.

— Так может, самое время?

Корчу рожу. Теперь я.

— Миленькая моя, дело, понимаешь ли в том, что все что ты говоришь — это детский лепет. Люди не пишут для развития, люди не пишут, чтобы стать охуенными писателями, люди пишут, чтобы поныть в основном о чем-то, что кажется им высокодуховным.

— Ты всегда был выше этого.

— Серьезно сомневаюсь.

— Нет, ты, конечно, тоже так делал. Но обычно было интересно. Понимаешь? Было что-то еще, свежее, что-то такое… Ух. Что пробирало. А теперь…

— А теперь я счастлив.

— Ты? Чего?

Улыбаюсь. Ехидно.

— Подумай сама. Если писательство — это нытье, то если ты не пишешь — то ты не ноешь. А если не ноешь, значит либо счастлив, либо научился терпеть. Поскольку у меня вряд ли есть прогресс во втором, то выходит, что я счастлив.

— Бред какой-то.

— Не бред. Ты вот тоже счастлива. Со мной. Хотя сейчас и хочешь сказать, что это совсем не так.

— Может быть? Но это совсем не то счастье.

— А ты что думала? Творческий прогресс — это боль, взлеты и падения. А счастье — это когда в целом норм. То, се, но в целом-то нормально. Баба есть, работа там, деньги какие-то. Все как у людей.

— О господи…

Кажется, у нее в глазах неподдельный ужас.

— Боюсь, тут и он не поможет.

— И что тогда с этим делать? Резко становиться несчастливыми?

— Да нет. Знаешь, мне кажется, это как в компьютерной игре. Просто новый уровень, где старые трюки уже не работают, а обучение закончилось, и тебе нужно полчаса долбить монстров, чтобы собрать меч, что бы убить главного босса. Просто закончилась новизна этой жуткой жизни, и удовольствие первооткрывателя, и теперь, когда музыкальная школа закончилась, тебе дали в руки инструмент, и сказали — играй, дружок, давай! — а ты понимаешь, что просто не можешь.

— И что же делать? Я и правда не могу, и ты, ты тоже…

— Играть. Слышишь?

И где-то вдали дернулись какие-то струны,

Что-то заиграло. Надо только понять, как, что, откуда,

И прочие глупые вопросы

Без особо умного ответа.