#ночное_чтиво

[LitPorn]

— Да что ж ты не мрешь никак, козлина!
Со всех сил лицом о лобовуху — я думал, у меня зубы один за другим вылетят, как костяшки домино, но только предательски заныл нос и соленым залило губы: то ли слезы, то ли кровь, то ли все вместе. Он резко отпустил мой затылок и, скуля, попытался отскочить куда-то в овраг, подальше от трассы, но попал ровно под желтый конус света придорожного фонаря — весь серый в своем пыльном балахоне со слетевшим с головы капюшоном. Никакого пустоглазого черепа, только туго натянутая на скулы, как вышивка на пяльца, кожа с тонкими нитками выступающих вен. И пара свежих красных пятен на подоле.
Я с трудом облизнул ссохшиеся губы. Кажется, все-таки кровь.

— Может, ответишь мне уже что-нибудь, а? Или язык проглотил, бедненький?! — Он все-таки выскользнул из-под фонаря в тень, потирая сухие костяшки сжатых в кулаки рук. — Мудак.

Язык был на месте, оскорбления из его уст я уже слышал. Сегодня — как низкобюджетный сериал с НТВ, вчера — отрывисто, словно редкие раскадровки кино, но четко и динамично: торможу на остановке, пропуская набитые маршрутки, трогаюсь с места, замечаю в зеркало приветливо машущую костлявую кисть и радушную тонкую улыбку из-под капюшона.
Из потока выезжаю на первую попавшуюся парковку перед ТЦ.

Машину, на месте которой только что стоял я, с разгона таранит грузовик.

Звенит в ушах, звучит глухое “ублюдок” с другой стороны улицы, заглушая весь скрежет и писк затормозившей проезжей части.
Я выхожу из машины и не останавливаясь иду на работу пешком.

— Да скажи уже что-нибудь, пока не сдох.
— Извините.
— Марш в машину, — проскрипел, открывая дверь у водительского места. Я постарался пятиться в сторону заправки. Не получилось.
— Нет.
— Ты смерти ослушаться хочешь, идиот? Садись в машину, кому сказал.
— Не сяду.
— Я тебя сейчас заломаю, сам посажу и пущу по трассе с кирпичом на педали газа. Ты этого хочешь?
Упираться, спорить, не терять самообладание. Трясущейся рукой потянулся к телефону — но зачем? Заказать такси? Отправить маме прощальную эсэмэску, чтобы не забыла покормить Айриса? Он же просто так меня не отпустит. Да и не просто так — тоже.
— Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое.

Сказал как можно громче и резче, в нос, так, что заболела ушибленная переносица и горло враз пересохло. Смерть попыталась усмехнуться, но вышло больше устало, чем злобно.
— Думаешь, если трижды динамишь мои попытки тебя угрохать, я больше не буду? Да ты, кажется, совсем тупой.
— Трижды?..
— В детстве ты должен был попасть под машину, три года назад — взорваться в автобусе, вчера — расплющиться под фурой. — Он чиркнул спичкой, всунул в синие губы тонкую сигарету, но в последний момент фыркнул и выплюнул ее в лужу под колесами. Топтать не стал. — Раз ты такой живучий, выбирай: ты либо разбиваешься о ближайшую заправку, либо ложишься под колеса и я тебя переезжаю. Твое решение?
— Может, мы сможем как-то договориться?..

Телефон в заднем кармане коротко провибрировал и замолк, выскальзывая из вспотевшей ладони. Смерть подлетела ко мне незаметно, в секунду, вцепилась когтями мне в шею, приподнимая над землей — я беззвучно закашлялся и затих, чувствуя, как безвольно опускаются конечности.
— Самый умный тут?! Бессмертным себя возомнил, м? А еще с медицинским образованием, кретин. — Он метнул меня на обочину — казалось, захрустят кости, но я ничего не услышал. Только глухой стук собственного тела об асфальт. — Была бы моя воля, пришил бы тебя собственными руками. И быстрее, и приятнее. Но мне статистику по погибшим в дорожных происшествиях уже двадцать лет как нужно поднимать.
— Может, я могу с этим помочь... — попытался сказать максимально четко, но боль в ногах заставила размазать последние звуки.
— Как? — На этот раз усмехнуться у него получилось. — Насоздаешь незапланированных людей и каждого под машину бросишь?
Тянуть время, спорить, упираться.
— Я… я писатель, понимаете?
— Да у нас сейчас все поэты, певцы и писатели. Под колесами все одинаково размазываются, но обычно с первого раза.
— Я понимаю, просто, — я наконец поднялся на ноги, отряхивая пыльные брюки, — просто, — слова застряли где-то под нёбом, за стиснутыми от боли зубами.
— Что просто?! Договаривай уже и выбирай, и так время с тобой трачу.
Фары осветили его раздраженное лицо.

— Просто я пишу на досуге, рассказики всякие, и могу выдумывать людей, которые умрут под машинами, — наконец выдохнул, схватившись за ногу. — Десять, пятьдесят, сотню, сколько нужно, чтобы исправить статистику… Вы же сможете их оживить, правда? Вы же всесильны?..

Морщинистый лоб Смерти разгладился. Хлопнул дверью машины, приблизился ко мне, вцепился в подбородок колючими пальцами: режущая боль пошла прямо в десна, будто он стоматологическими когтями вырывал мне зубы без заморозки.
— Беру часть слов обратно, — он хмыкнул, — ты чуть менее глупый, чем мне думалось. Но ты же понимаешь, что все равно умрешь? Как только задача будет выполнена.
Мне едва хватило сил, чтобы кивнуть, и когти впились в язык, вырывая его с корнем. По рту разлился привкус вишневого анестетика, обволок горло и исчез в тот же миг, как, покинув грязный свет фонаря, растворилась в воздухе Смерть.

Чуть не выпорхнув из кармана, зазвенел телефон.
— Коленька, вы еще не дома? — из трубки донеслось привычное кряхтение соседки.
— Нет, Марья Павловна, что такое?
— Да пес у вас беснуется, дверь царапает. Разберитесь, пожалуйста. Час, между прочим, уже поздний, мне спать пора! Соседи сверху под музыку колбасились вот, — она прокашлялась, — их разогнала, пообещала на них участковому пожаловаться… а если вы свою животину не угомоните, придется на вас...
— Хорошо, извините… — ответил я уже в пустоту. Она положила трубку раньше. Айрис волнуется. Надо поторопиться.
Дверь машины неприветливо и со скрипом распахнулась обратно. Упал в шоферское кресло, простонал, растирая отбитую ногу, не заметил, как педаль газа провалилась под неощутимой ступней, а руль завертелся сам, не сворачивая на заправку.

На соседнем кресле лежал обрывок клетчатой бумаги с первым моим пациентом.

***

Пес набросился на меня, искусав руки чуть ли не до крови. Пристукнул по голове, насыпал в миску немного сухого корма на ужин, слушая, как Айрис поскуливает в кухне, будто ранил самого себя, а не меня и мебель. Соседка, заслышав поворот ключа в замке, тихонько выглянула из пустой квартиры, но на мой побитый вид ничего не сказала.

Алексей, восемь лет, упадет под машину, побежав за котенком.

Алексей жил в квартире напротив, откуда выглядывала сварливая Марья Павловна. Точнее, теперь жил. Лешеньке восемь, Лешенька живет с бабушкой, потому что родители за городом, а школа в пяти минутах ходьбы отсюда. Лешенька до четырех жил впроголодь, но не знал об этом, думал, что это нормально, а потом папа сорвал куш в лотерее, устроился на престижную работу и обеспечил семью на ближайшие лет десять. Лешенька любит футбол и приставки, как среднестатистические мальчики его возраста, хочет кошечку, как среднестатистические школьники его возраста, и гоняется по улицам за блохастыми и лишайными в надежде притащить домой. Бабушка категорически против. Лешенька никак не может выучить таблицу умножения, но уже помогает препарировать лягушек старшеклассникам, Лешенька то, Лешенька это…

Бесконечные подробности складывались в цельную историю, от роддома до сегодняшнего вечера, и я сам не заметил, как поставил точку после “Рыжий кот ускользнул из-под колес, залихватски вильнув хвостом. Лешенька — нет”, когда на улице уже рассвело. Раскатисто хлопнула дверь квартиры напротив, застегнулся школьный рюкзак, постучали по лестнице легкие детские ноги в тяжелых ботинках, донеслось протяжное “Котик!” с улицы, мяукнуло крошечное рыжее существо, стукнулись о свежевыкрашенную зебру колени, затормозили, стираясь об асфальт, шины, вой поднялся на той стороне дороги, перебудив проспавшую улицу... Завопила выскочившая из подъезда Марья Павловна.
Кажется, я окончательно оглох, когда звонко треснул корпус ноутбука, закрытый одним махом. Открыл обратно, перепроверил: жив, ни одной царапины.

Смерть махнула мне в панорамном окне второго этажа соседнего дома, и из форточки со свистом выпорхнул реактивный бумажный самолетик — думал, он раскроит надвое мою оконную раму. Но он только влетел в квартиру и бесшумно осел на пол, прямо на голову спящего Айриса.

Виктория Дементьева, двадцать четыре года. Сделать до вечера.
Деменьтев — фамилия моего коллеги.

Погладил пса, насыпал еще еды в миску. Задумался.

Я придумал ее, пока ехал на работу. У коллеги ведь не было жены? Вроде бы. Теперь будет. Но ненадолго. Вика — младшая сестра его однокурсника, познакомились года три назад на его дне рождения. Вика не любит трупы, коллега не любит девушек без образования, но теперь она — студентка того же меда. А он все еще патологоанатом, как и я. Она смирилась. Она любит кофе с корицей и знает, что он ненавидит корицу, потому возит ему на работу пустой американо на крохотной двухместной машинке в свободные от учебы дни. Я был у них на свадьбе год назад или больше, даже заигрывал с ее подружками. Прелестная девочка. Сегодня, на ходу отхлебнув кофе, чтобы проверить, не остыл ли он, она вмажется в вестибюль метро на глазах у вышедшего на обед коллеги.
Смерти понравится. Должно понравиться.

Только я не успел напечатать ее жизнь до обеда — забегался с документами, задержался на вскрытии и профукал возможность столкнуть ее. Коллега беспечно попивал кофе на кушетке в коридоре. Пришлось писать постфактум, заменив стакан коллеги на порошковое нечто из автомата. Полчаса — и он стоял над ее телом с пустой пластиковой чашкой и белым, как наши стены, лицом. Смерть недовольно покачала головой, выглянув из холодильной камеры, бросила на пачку документов очередную записку и скрылась внутри, хлопнув дверцей. Когда мы грузили Вику, больше там никого не было.

Не стоит писать о моменте, который уже произошел. Теперь придется убить живого, настоящего, не выдуманного.

И я убиваю: пока стою в пробке, подробно описываю, как просачивающийся сквозь ряды мотоциклист без шлема отвлекается на шум в соседнем парке и влетает в багажник стоящей передо мной иномарки. Слепят брызги стекла, алые капли, разодранные ошметки костюма, калейдоскоп мотоциклетных кульбитов, оставляющих вмятины на ближайших автомобилях — пробка кровит и только сильнее растягивает колотую рану руганью, выскакивая из парализованных машин.
Смерть подмигивает в зеркало дальнего вида.

Дальше — выдумываю и убиваю, убиваю и выдумываю; иногда прикасаюсь к живым, незнакомым, когда меня просят, и не чувствую никакой разницы.
Я — жив. Они — нет. Вот и все.
Это вошло в привычку, ежедневный ритуал, писательское упражнение. Я могу издавать книги по дорожному движению для нерадивых детей со страшными, реальными историями и сколотить на этом состояние, карать преступников, как в “тетради смерти”, я мог бы убивать своих врагов парой страниц в ворде — вот только у меня нет ни врагов, ни друзей. Смерть, кажется, позабыла о том, что я смертен, а я предпочитаю не вспоминать о том, что она опасна.

Пока на стол в морге не пикирует очередная записка.

— Нет. — Кажется, меня потряхивает. Сминаю бумажку, выбрасываю в мусорную корзину, зачем-то отряхиваю руки от воображаемых обрывков, лечу к ноутбуку. — Мы о таком не договаривались.
— Но я же не говорил, что мне нужны только люди, — он ухмыляется, выплывая из холодильной камеры, — ты не вправе ослушаться, глупенький. Напиши это сегодня вечером, когда выйдешь с ним погулять, — расплывается в улыбке всеми тридцатью двумя белоснежными зубами, если у Смерти, конечно, их тридцать два. Я впервые вижу его так близко с тех пор, как начал писать для него, и надеялся больше не увидеть.
— Я не буду убивать собственного пса, — открываю пустую страницу, — меняйте задание. Сделаю что угодно, только не это.
Ухмылка сходит с его лица.
— Мальчик, если кому-то суждено умереть, значит, он умрет тогда, когда ему положено умереть и так, как ему положено умереть, — ползет ко мне, медленно, оставляя за собой ядовитый змеиный след, — и если тебе повезло пролететь сразу по нескольким параметрам, это не значит, что повезет другим. Если ты сейчас же это не сделаешь, удача может тебя покинуть. Выправлять статистику дальше я способен самостоятельно. Да и до этого был способен, но ты оказался крепеньким. Я всегда хотел понаблюдать за тем, как кто-то чужими руками и колесами убивает других так же, как и я. Признаюсь, это было забавно, и спасибо тебе за такое зрелище. Но когда чужое правосудие не слишком честно распоряжается смертями, его действия приходится пресекать.

Смерть существовала всегда, уносила жизни миллионов и миллиардов людей раньше, чем было нужно, и позже, чем было нужно. Земля гноилась тысячами убийц и десятками тысяч могил невинных людей, которые могли и должны были сделать что-то еще в этом мире.

— Смерть — это обычный процесс, Коленька. — Он присел на металлический стол, отодвинув чей-то труп. — За эти уж пару лет ты уж должен был усвоить, что твои убийства, любые убийства — то, что держит мир в равновесии. Людей не может стать слишком много, людей не может стать слишком мало, животных — тоже. Ты должен перестать жалеть знакомых и близких так же, как и незнакомых, иначе сам разделишь их учесть. Ты этого хочешь? Я бы оставил тебе еще годков пять на размышления.

Смерть пошла против своих принципов и поделилась своими возможностями с живым человеком. И теперь должна за это поплатиться.

— Ты не можешь меня уничтожить, идиот. — Стол катится ко мне сам, шурша усталыми колесами. — Ты прекрасно понимаешь, что жизнь одной собаки того не стоит. Я еще вернусь, а ты и еще десятки миллиардов людей промучаются сотни лет, пока что-то не исправится. Неужели я зря поверил в то, что ты умен?

И поэтому Смерть сама умирает на столе в морге, кончая свои бесчинства. Люди должны сами определять, кому жить, а кому умирать.

И Смерть правда рассыпается на столе в морге, серым порошком скатываясь на пол. Что-то трещит и стучит в холодильных камерах, в помещение вбегает коллега с округлившимися глазами, открывает такие же круглые глаза дед на железном столе.
— Я в раю, — трет глаза, с трудом приподнимается, — я что, ожил?..

Тело номер три тысячи шестьдесят восемь умирает повторно спустя полдня в морге.
Тело номер три тысячи шестьдесят восемь умирает повторно спустя полдня в морге.
Тело номер три тысячи шестьдесят восемь умирает повторно спустя полдня в морге.

Тело номер три тысячи шестьдесят восемь умирает повторно спустя полдня в морге.

Тело номер три тысячи шестьдесят восемь умирает повторно спустя полдня в морге.

Тело с ничего не значащим порядковым номером воскресает на экспертизе, ледяные тела в холодильниках выламывают двери, кричат и плачут, не понимая, что происходит. Земля под могильными плитами и покосившимся крестами взбухает грязными травянистыми нарывами.
Ни одна моя буква больше ничего не значит.