night mode; скэртье — 18+

Вода обрушивается на него горячими, почти обжигающими струями, смывая пыль и накопившееся за день напряжение. Но одно она смыть не может — навязчивый, пьянящий образ, приковывающий взгляд Скэриэла к экрану телефона, который он поставил на полочку в душевой.

Готье. Готи. Го-ти.

Готье-чертов-Хитклиф, или не Хитклиф, или кто там его родители, которые подарили ему идеальный набор генов, позволив вырасти такой обворожительной катастрофой.

Самый красивый Готи. Самый желанный, единственная причина хотеть вернуться в Академию поскорее, чтобы не писать эти обезличенные сообщения, а ворваться к нему в комнату и придавить его дергающееся тело собой, угомонить его порывы подразнить Скэриэла, поцеловать так глубоко и горячо, чтобы он больше никогда не захотел кого-то другого, чтобы думал только о нем и чтобы перестал сводить его с ума, выводя на ревность.

Скэриэл шумно выдыхает.

От мыслей о Готи, лежащем под ним в одном белье и пытающемся его с себя скинуть, неловко ерзая коленками и пихаясь, у Скэриэла стоит так крепко, как никогда прежде до этого.

Если бы это было реальностью, и если бы он только позволил, Скэриэл бы скользнул большими пальцами под тонкую ткань и провел бы ими по горячему местечку между пахом и бедрами, а после бы зацепился пальцами за резинку и потянул бы белье вниз, любуясь тем, как Готье уже изнывает от желания, как его истекающий без должного внимания член подскакивает и ложится на живот, пачкая кожу предэякулятом…

Скэриэл дрожащими руками подсвечивает экран с фотографией вновь.

«А ну повтори», — звучит так вкусно, что он невольно проводит языком по обкусанным в пылу недавней ссоры губам.

Готье с фотки смотрит надменно равнодушно и слегка сонно. Сонный Готи — любимый Готи Скэриэла. Сонный Готи — подушка-дакимакура, обнимательный плюшевый медведь, которого у Скэриэла никогда не было в детстве, ласковый тискательный кот. Таким он всегда давался обниматься и почти не ворчал, чтобы Скэриэл отодвинулся.

Разлохмаченные волосы Готье на фото падают на лоб, лицо скрыто капюшоном и рукой. Он не баловал Скэриэла селфи в последнее время, да и личными встречами — тем более, потому шанс посмотреть на него — на вес золота.

Скэр утыкается лбом в прохладную кафельную плитку, позволяя воде бить ему в спину и в затылок. Его пальцы скользят по влажной коже груди, живота, будто повторяя путь, которым могли пройтись пальцы Готье.

Он представляет, что Готье не просто смотрит на него с экрана. Он представляет, что Готье здесь. Наблюдает. Стоит за матовым стеклом душевой, и его взгляд, тяжелый и жаждущий, проникает сквозь него.

— Нравится? — звучит в его воображении тихий, насмешливый голос. — Показываешь все свои умения, Скэриэл?

Дыхание Скэриэла сбивается, прерывистые вдохи теряются в шуме воды. Он ласкает себя, и каждая дрожь, пробегающая по телу, каждый стон кажутся частью немого спектакля, поставленного для воображаемого зрителя. Его рука тянется ниже, за спину.

Пальцы, скользкие от воды и геля для душа, толкаются внутрь медленно, осторожно — Скэриэл не помнит, когда в последний раз ложился под кого-то, и процесс сперва доставляет больше боли, чем удовольствия, но мысли о Готи все компенсируют, даже жгучий стыд, который поселился где-то на периферии сознания. Это неудобно, хочется большего, хочется кого-то живого рядом, но Скэриэл не силах остановиться, кажется, что любое промедление или остановка подобны смерти.

— Что это такое? — голос Готье в голове становится настойчивее, окутывает сладким ядом. — Снова просишь о внимании? Хочешь, чтобы я вошел в тебя вместо твоих пальцев?

Фантазия разгорается, удушливая, как пар, заполняющий кабинку. Скэриэл представляет, как Готье смотрит за ним пристально, как его губы растягиваются в едва заметной улыбке. Он смутился бы ужасно, но все равно мог бы подойти, прижать его к мокрой стене грудью, а его собственная рука легла бы поверх руки Скэра, направляя, контролируя глубину и ритм.

— Скажи, чего ты хочешь, — настаивает воображаемый Готье.

И Скэриэл, зажмурившись, выдыхает вслух:

— Тебя.

Это слово становится спусковым крючком. Волна удовольствия накатывает внезапно и сокрушительно, вырывая из груди глухой стон. Ноги подкашиваются, и он цепляется за стену, обессиленно опустив голову, позволяя воде смывать с тела и рук последствия его фантазий.

Когда дрожь утихает, а дыхание выравнивается, он поднимает взгляд. Телефон все так же стоит на полочке, экран погас, и Скэриэл видит себя в глянцевой черноте — взгляд хищника, которому бросили лишь кость. И тогда, движимый внезапным порывом, он берет телефон в руки.

Его лицо на селфи не выглядит как-то особенно провокационно, просто фотка с мокрыми, падающими на лицо волосами, прищуренным взглядом. Миг абсолютной уязвимости, что-то доверительно-интимное, что не отправишь кому попало.

Пара его полуголых фоток гуляла по чатам Запретных земель, это же — другое. Это его порыв, его желание поделиться.

Он провоцирует-подкалывает в подписи, не веря и не рассчитывая, что Готье не отмажется вновь. Выключив воду, Скэриэл накидывает полотенце на голову, морщится от саднящего ощущения меж ягодиц — перестарлся, не стоило никогда заменять смазку гелем — и идет в спальню, абсолютно игнорируя вероятность наткнуться на полуночничающего Джерома.

Готье присылает ему фотку среднего пальца, и Скэриэл закатывает глаза — ему что, пять? Внутри ворочается что-то теплое — после холодных насмешливых провокаций даже такое фото греет душу.

Скэриэл любит руки Готи. Трогать, рассматривать, водить пальцем вдоль узоров на ладони, шутливо изображая из себя цыганку — Готье однажды выпалил, смутившись, что Скэриэл словно пытается его обворожить и обокрасть, и да, Скэриэл собирался обокрасть его, забрать его всего себе, присвоить и услышать, как Готи однажды выдохнет: «Я твой» прямо Скэриэлу в ухо, цепляясь за его плечи беспомощно и закатывая глаза от тягуче-жаркого удовольствия.

Скэриэл любит руки Готи, именно по этому смотрит на фотку и снова тянется к себе, дразнит сам себя, как сделал бы Готье, сжимает слегка член через домашние штаны и невольно подается бедрами вверх, к руке.

Если бы это была рука Готье, Скэриэл позволил бы ей касаться себя как угодно: сжать, погладить, царапнуть низ живота короткими ногтями.

На первом фото на пальце кольцо, и Скэриэл вспоминает, что в последнее время Готье стал носить иногда такие вот колечки, хорошие колечки, потому что представив, как рука Готье с этими колечками — холодными на контрасте с горячей ладонью — обхватывает его, он дрожит особенно сладко, переворачивается на бок, утыкаясь лицом в подушку.

Готи дразнит его, доводит, посылает спать и выманивает фото котиков — фото плачущих котиков, его бесценную коллекцию для манипуляций — а потом замолкает. Скэриэл готов сам по-кошачьи притереться к Готье, если бы тот был рядом, виться у его ног, подставляя голову под ласкающую руку, и касаясь бедер Готье словно случайно.

Эйфория начинает улетучиваться, и на ее месте зияет пустота, которую хочется заполнить новым знаком внимания, подтверждением взаимного интереса. Жажда касаний убивает, мучает. Скэриэл хочет отправить еще подборку котиков, когда приходит ответное фото.

Во рту пересыхает сразу, когда он видит его. Го-ти. В этой невинной — кажущейся теперь по-блядски порнушной — чуть задравшейся футболке, в низко сидящих джинсах и с бантиком прямо на стратегически важном месте.

Он представил, как Готье ухмыляется, может, краснеет, отправив ему этот невинно-порнографический кусочек себя, порцию топлива для его голодного воображения.

Сердце Скэриэла наполняется в первую очередь теплом. Стал бы Готье отправлять ему фото, если бы по-настоящему злился? Стал бы он отправлять ему такое фото?

«…так что поделюсь старой фотографией».

Ревность впивается во внутренности, сдавливает горло. Она не яркая и не яростная, но тихая и ядовитая.

Это старое фото, но Скэриэл не видел его прежде. Значит, кто-то другой уже мог его видеть. Кто-то другой, чье имя он не знал, мог так же, как он сейчас, смотреть на этот бантик, на этот полуобнаженный живот, и чувствовать то же пьянящее головокружение.

Готье не поделился с ним чем-то, созданным специально для него. Он просто выдернул из архива фотку, которую сделал кто-то неизвестный. И которая могла предназначаться для кого-то другого.

В мыслях мелькают имена — кто, кто мог пялиться на его Готи в таком виде, кто посмел увидеть это вживую? — но ни одного подходящего на ум не приходит. Разве что Оливер, в духе которого было предложить подобную фотосессию, и Скэриэл делает себе пометку мысленно по возвращении расспросить Брума осторожно.

Скэриэл пишет несколько сообщений, получает ответы и швыряет телефон на одеяло, когда Готье пропадает из сети. Лицо, несколько минут назад горевшее от страсти и смущения, теперь пылает от обиды. Он снова ощущает себя дураком, наивным мальчишкой, который принимает подачку за проявление чувств.

Он лежит на спине и пялится в потолок, а перед глазами стоит этот чертов бантик. Теперь он видит в нем не вызов, а насмешку над его наивностью, над его готовностью выпрашивать интимки позорным набором из хнычущих котят.

Но. Это все еще чертовски горячо.

Экран телефона — единственный источник света в темноте комнаты. Скэриэл снова смотрит на фотографию Готи, любуется им.

Белый шнурок, завязанный бантиком, ощущается, как упаковка на самом желанном подарке, которую так и хочется развернуть. Взгляд цепляется за ямку пупка, за хрупкое запястье и раздвинутые ноги. Рука Готье лежит на животе расслабленно, и Скэриэлу страшно хочется накрыть ее своей ладонью, более грубой и крупной, сжать его пальцы, а после — переплести их. А может, подтянуть его к себе, устроившись на боку и поглаживая живот под футболкой кончиками пальцев, чувствуя, как Готье трепещет от щекотки и сдерживаемого смеха.

Скэриэл закрывает глаза, и стены его комнаты растворяются в воображении. Теперь он чувствует текстуру ковра под коленями, воздух пахнет свежим одеколоном и кондиционером для белья. Перед ним кровать, а на ней — Готье. Все так же, как на фото, но теперь это это не просто статичная картинка, а оживший в его мыслях образ.

Он склоняется над ним, его лицо на уровне бедер Готье, и Скэриэл проезжается щекой по грубой джинсовой ткани, трется ею о внутреннюю сторону бедра Готье в опасной близости от его члена.

Был бы Готье уже раздет, Скэриэл бы обязательно припал губами к нежной коже, чтобы оставить на ней темнеющий след.

К этому он и стремится. Рука Скэриэла тянется к бантику, но Готье останавливает его. В его голосе нет ни капли просьбы, только требование:

— Без рук.

И Скэриэл повинуется. Его мир сужается до белого шнурка и желанного тела, которое эта преграда от него скрывает. Он зубами захватывает кончик шнурка, тянет его на себя, радуясь тому, как тот легко скользит, приближая момент удовольствия.

Скэриэл чувствует, как напрягаются мышцы живота Готье, когда он двигается над его пахом, ловко избавляя его от шнурка. Дыхание Готье сбивается, учащается, и Скэриэлу льстит быть тому причиной.

— Медленнее, — доносится сверху. Это уже не требование. Это приказ.

Узел поддается, Скэриэл торопливо дергает зубами и ткань джинсов, расстегивает пуговицу и тянет вниз молнию. Готье стонет еле слышно. Эта крошечная победа пьянит.

Теперь губы Скэриэла прикасаются к обнажившемуся животу. Он оставляет легкие, едва ощутимые поцелуи над резинкой белья, потом язык — влажный, горячий — проводит линию к пупку, задерживается там, толкается в теплую впадинку, и Скэриэл слышит резкий, сдавленный вздох, а потом Готье тихо хихикает, бормочет что-то о щекотке.

Руки Скэриэла находят его талию. Она узкая, почти как у девчонок. Он обхватывает ее, и пальцы почти смыкаются. Он держит его, чувствуя, как тело Готье, кажущееся таким хрупким, полностью отдается его рукам, пока из его рта один за другим сыплются требования и дразнящие комментарии.

— Хочешь меня, да? — голос Готье тихий, насмешливый. — Ты так палишься.

Скэриэл, лишь приникает к его коже, вдыхая ее запах. Он движется ниже, туда, где джинсы все еще скрывают главное. Его губы и язык касаются возбуждения Готи через плотную ткань.

Рот наполняется слюной в приятном предвкушении. Скэриэлу чертовски хочется ему отсосать, почувствовать тяжесть на языке и солоноватый привкус, впустить Готье так глубоко, как он только сможет, и сглотнуть на его члене, сдавливая головку глоткой, чтобы тот подавился стоном и закрыл рот ладонью, чтобы не звучать слишком пошло.

Фантазия достигает пика. Он чувствует, как рука Готье опускается на его затылок. Пальцы мягко вплетаются в его волосы, ласкают, а потом сжимаются железно. Надавливают, пригибая его голову ниже, прижимая его лицо между ног Готье, лишая выбора и контроля.

— Вот так, — выдыхает Готье, и в его голосе впервые слышится страсть, прорывающаяся сквозь самоконтроль и насмешку. — Ты же этого хотел? Хотел, чтобы я тебя заставил? Чтобы я держал тебя так и не отпускал?

Скэриэл не может кивнуть, не может ответить. Он может только подчиниться и позволяет этому наваждению вести себя, тонет в ощущениях неожиданно властной руки на своем затылке и податливого, горячего тела под губами. Он слышит учащенное дыхание над собой, чувствует, как все мышцы Готье напрягаются под его ласками.

Одновременно он двигает рукой по своему члену, трет пальцем щель на головке и ерзает на кровати, сбивая простынь под собой во влажный ком. Ему сладко-душно, приятно-приятно, и если бы Готье сейчас был на самом деле рядом, Скэриэл бы позволил ему в с е. Вообще все, даже если бы тот решил проявить неожиданную инициативу, перевернуть его лицом в подушку и отыметь как последнюю бордельную дешевку.

Он представляет это так ярко, что аж зубы сводит: его переворачивают без предупреждения, и он даже не пытается сопротивляться, только подается назад, прогибаясь в спине и ища прикосновений. Готье не стал бы целовать его в этот момент, нет — он бы пригвоздил его к матрасу всем весом, впился бы пальцами в бедра так, что наутро остались бы синяки, не желая причинить боли, но не контролируя силу, и вошел бы одним жгучим толчком, от которого у Скэра перехватило бы дыхание и потемнело в глазах.

А потом… Потом он бы замедлился. Стал бы двигаться невыносимо медленно, чувственно, заставляя Скэриэла сходить с ума от каждого ощущения внутри, каждый раз чуть меняя угол, пока не нашел бы то самое место, от которого по телу пробегают судороги и предательски срывается с губ беспомощный стон.

Но реальность безжалостна. Он лежит один в тихой комнате, подрагивая бедрами и чувствуя, как на животе стынет липкая лужица, слушая, как сердце медленно успокаивается.

Он тянется к телефону. Фото со шнурком все еще там. Готи. Его Готи. Старая фотография или нет — не имеет значения, потому что теперь она принадлежит ему, он присвоил ее себе этой фантазией, которая останется с ним в воспоминаниях, пока Готи не спровоцирует его на что-то получше.

Он сохраняет изображение в зашифрованную папку, стирает ее из истории переписки на всякий случай и, тяжело вздохнув, отправляется в ванную привести себя в порядок. По дороге его взгляд падает на темное окно, в котором отражается его силуэт — взъерошенный, словно бы он не просто передернул пару раз, а правда лег под кого-то, кто привел его в полный беспорядок.

После, лежа на смятой простыни, Скэриэл обнимает подушку, думая о том, как Готи, наверное, сладко спит уже, как всегда раздевшись, но укутавшись в одеяло.

Завтра он снова начнет эту игру. Снова будет подкатывать, дразнить, выпрашивать внимание, потому что это было лучше, чем ничего. Потому что однажды, он был в этом уверен, Готье перестанет прятаться за старыми фотками и дурацкими отговорками.

Однажды он сам окажется в его кровати уже не как друг, но как его любовник. И тогда Скэриэл не станет тратить время на глупости, прижмет его к постели за хрупкие запястья, нашепчет на ухо все, что он с ним сделает, а после — заставит выкрикивать свое имя так громко, что под конец Готье сможет только шептать мольбы, красный, запыхавшийся, с мокрыми от слез ресницами.

С этой мыслью, сладкой и мстительной, Скэриэл наконец уснул, прижимая к груди телефон с заветным доказательством того, что игра была далека от завершения.