new post w juho

на заднем плане играет запись репетиции, последние аккорды все еще висят в воздухе, смешиваясь с сырой прохладой вечера. дышать тяжело — то ли после бесконечного прогона, то ли от того, как джухо облокотился на перила балкона, закатив рукава черной толстовки. локти касаются мокрого металла, но ему плевать. курит. я стою в дверном проеме, скрестив руки на груди, и пытаюсь не смотреть на линию его челюсти, подсвеченную тусклым фонарем.

он знает, что я здесь. я знаю, что он знает. мы оба делаем вид, что это случайность. так бывает всегда после репетиций — расходиться не хочется, но сказать друг другу правду — значит проиграть. а я не умею проигрывать.

— кюхо, может, уже скажешь, че хотел? или так и будешь стоять как статуя? — джухо выдыхает дым куда то в сторону, даже не поворачивая головы. голос усталый, с привычной иглой в тоне. он всегда так, делает вид, что ему все равно.

я делаю шаг вперед. пол под ногами холодный, сквозь подошвы ботинок пробирается дрожь. останавливаюсь в полуметре, тоже опираюсь на перила, но не касаюсь их, засовываю руки в карманы.

— я не статуя. просто думаю, как помягче сказать, что ты фальшивил пол репетиции.

ложь. он не фальшивил. он играл так, что у меня сводило ребра, но признаваться в этом — последнее дело.

джухо усмехается. коротко. щелкает зажигалкой, хотя сигарета уже тлеет.

— остроумно. продолжай в том же духе, и до утра простоим. — съязвил тот, явно пытаясь меня вывести.

пауза. тяжелая, липкая, как тот самый бетон под нашими ногами. я слышу, как где то внизу шуршит ночной город, как соседская дверь хлопает этажом ниже. и еще — как джухо сглатывает, вздыхает. он напуган. едва уловимо. но я теперь живу ради этих звуков, хоть и никогда не скажу.

— зачем ты позвал меня? — он вдруг поворачивается, смотрит в упор. глаза темные, без защиты. без этой вечной маски "мне поебать". только на секунду, и я успеваю заметить то, от чего внутри все сворачивается в узел.

— не я. ты первый вышел на балкон. — отвожу взгляд. вцепляюсь пальцами в край парки. блять. почему это так трудно? мы играем эмоции на сцене так, что зал плачет, а здесь — как дети, которые боятся разбить фарфоровую чашку собственным дыханием.

джухо резко тушит сигарету о перила, оставляя черный кружок. поворачивается ко мне всем корпусом.

— знаешь, кюхо... ты выглядишь так, будто у тебя сейчас что то лопнет внутри. скажи уже. или ничего не говори. но не стой так, потому что... — запинается. впервые за вечер.

я молчу. ветер треплет его челку, и мне физически больно от того, как это красиво. набираю воздуха в легкие, словно вот вот лишусь его.

— ты красив. и играл красиво.

— что? — тот будто бы не верит своим же ушам.

— ты красив. — повторяю, не глядя, уткнувшись взглядом в пол. — но мне на это наплевать.

ложь. разрывающая легкие ложь.

джухо замирает. потом делает шаг ко мне. еще один. я чувствую запах его табака и дешевого парфюма. такого незнакомого и родного одновременно.. хотелось прижать к себе парня и заставить эту маску слететь с его лица.

— это мило, — говорит он тихо, не прикасаясь ко мне, вернее.. избегая прикосновений. — но не более того.

его голос дрожит. едва. почти незаметно.

— ты же знаешь, — выдыхаю я, сдавливая горло, чтобы не сорваться на крик или, хуже, на шепот, полный всего того, что мы копили годами, — отношения — дерьмо.

правда? нет. но это единственная броня, которая у нас осталась. потому что если сейчас снять ее — мы оба превратимся в слабаков. признание в любви звучало бы как капитуляция, а мы — ебанные мадманс эсприт — сдаваться не умеем.

— тогда зачем мы здесь?

я не отвечаю. просто тянусь и выдергиваю у него из пальцев зажигалку. чиркаю. пламя крошечное, но на секунду оно освещает его лицо — растерянное, молодое, красивое до омерзения.

— греем воздух, джухо. кажется, что мы лучшие в этом деле.

он забирает зажигалку обратно, и наши руки соприкасаются. дольше допустимого. семь секунд. я считал.

джухо отдергивает руку первым, всегда первым. словно обжегся, словно я раскаленная струна, а он плохо заземленный усилитель. зажигалка с глухим стуком падает на бетонный пол балкона, но никому из нас не хочется нагибаться.

— идиот, — выдыхает он, но без злости, то ли мне, то ли себе, то ли всем богам, которые придумали эту пытку под названием "нельзя, но хочется до ломоты в костях"

я молчу, смотрю, как его пальцы - тонкие, с обкусанными ногтями, в черных остатках грима после сцены безвольно повисают вдоль тела. я знаю каждую линию на этих ладонях, знаю, где мозоль от медиатора, где шрам от пореза о струну, где родинка, похожая на крошечную ноту, я слишком много о нем знаю. слишком. не хотелось бы вообще его знать.

— кюхо, — голос джухо понижается. крипово. я ненавидел серьезные разговоры, а он будто бы настраивался к этому. он отворачивается к перилам, сжимает их так, что костяшки белеют. — может, хватит?

— что именно хватит? — переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о чем он, просто хочу услышать. хочу, чтобы он сказал это сам, чтобы потом можно было сделать вид, что ничего не было, или наоборот разбить все к чертям.

— этого. — он машет рукой между нами, словно очерчивая невидимую границу, которую мы оба переступаем по сто раз на дню, а потом трусливо возвращаемся назад. — мы как два придурка, которые танцуют вокруг... не знаю. вокруг всего.

ветер усиливается. я слышу, как где то вдалеке сигналит машина, как хлопает неплотно закрытое окно этажом выше. и как джухо дышит, рвано, тяжело, словно у него не две легких, а одна гитара с порванными струнами.

— джухо. — я делаю шаг. потом еще один. теперь нас разделяет столько же, сколько было вчера, когда мы случайно столкнулись плечами в коридоре студии, и он прошипел "смотри куда прешь". обычный наш разговор. обычный.

— что? — он не оборачивается. плечи напряжены так, что, кажется, сейчас треснет ткань толстовки.

— скажи мне. прямо сейчас. что ты хочешь сказать. — мой голос звучит ровно, но внутри все дрожит мелкой, противной дрожью, как дешевый педальный эффект.

джухо медленно поворачивается. я вижу его лицо - без маски, без привычной усмешки, без колючек. он выглядит напуганным и таким живым, что у меня перехватывает горло.

— я не могу, — шепчет он. — ты же знаешь, я не могу. если я скажу — что тогда? мы перестанем играть вместе? разбежимся? я не вывезу этого, кюхо. не вывезу.

— а если я первый? — спрашиваю, и это рискованный удар. я никогда не нападаю первым в играх, где можно проиграть по-настоящему. но сейчас — плевать. срываю карты на стол, даже если они битые.

глаза джухо расширяются. он отталкивается от перил и почти врезается в меня, но затормаживает в последний момент. мы стоим так близко, что я чувствую тепло его дыхания, мятный леденец, он всегда сосет их после репетиций, чтобы не курить подряд.

— ты блефуешь, — выдыхает он мне в губы. почти, почти касаясь, но я тут же хватаю его лицо, с грубостью отворачивая от моего и делая шаг назад, почти прижимаясь к перилам сзади.

— никогда. — игра. жестокая игра двух гордецов, которые лучше умрут, чем покажут слабость.

джухо закрывает глаза. ресницы дрожат. и я вижу, как по его щеке скатывается одна слеза. всего одна. он не плачет, наверное, это не в его правилах. это просто балконная сырость, просто усталость, просто ничего.

— черт с тобой, — шепчет он. — черт с тобой, кюхо. я... я ненавижу тебя.

— знаю. — я прохрустел шеей, поворачивая голову в сторону вечно шумного города. — я тоже тебя ненавижу. и себя.

он не смеется. не огрызается. просто стоит.

— это ничего не меняет, — говорит он, не открывая глаз.

— я знаю, — повторяю. — ничего.

мы лжем. оба. потому что это меняет все. потому что с этой секунды между нами уже не будет прежнего "просто коллеги", "просто друзья", "просто два идиота, которые словно жрут друг друга взглядами на репетициях". теперь есть эта ночь, этот балкон, семь секунд касания, которые растянутся на годы.

— если ты сейчас поцелуешь меня, я сделаю вид, что это была случайность, — шепчет он.

улыбаюсь. криво, по своему. впервые без обмана за вечер.

— я ничего не делаю случайно, джухо.

подхожу и наклоняюсь ближе к лицу парня, словно дразня.

— но я.. не сделаю этого уж точно.

. . .