эротика в объектив

Город шумел привычной воскресной суетой. Даня шёл по широкому проспекту, засунув руки в карманы свободных джинсов, и лениво щурился на солнце, пробивающееся сквозь кроны старых лип. В наушниках играл спокойный бит без слов, мир вокруг казался слегка размытым и безопасным. Он не спешил, просто наслаждался редким выходным, когда можно никуда не бежать.

Кашин уже почти прошел мимо старого кирпичного особняка, когда боковым зрением заметил движение. Кто-то резко вынырнул из-за высокой бетонной тумбы и буквально преградил ему путь.

— Стой! Не двигайся! — раздался низкий, чуть хриплый голос.

Рыжеволосый вздрогнул, инстинктивно сжался, ожидая чего угодно от просьбы о помощи до нападения. Но вместо этого перед ним возник высокий мужчина лет двадцати пяти, с небрежной прической, щенячьими глазами, которые буквально сканировали его с головы до ног. В руке парниша держал массивный зеркальный фотоаппарат с огромным объективом, направленным прямо на Даню.

— Ч-что? — только и выдавил голубоглазый, поправив наушник.

— Свет просто божественный, — будто не слыша его, проговорил незнакомец, делая шаг ближе. 

— Твоя челюсть, этот угол… Иди сюда.

Тушенцов схватил Кашина за локоть и бесцеремонно развернул его лицом к стене, заставляя встать в полосу резкого солнечного света, падающего между зданиями.

— Эй! Руки! — возмутился рыжий, пытаясь высвободиться, но хватка у фотографа оказалась стальной.

— Вы кто вообще?

— Руслан. Фотограф. «Vice», ну и всякая мужская дребедень, — скороговоркой бросил тот, уже приседая и щелкая затвором. 

— Ты просто стоял. Идеально. Не двигайся, так держать!

Кашин замер от неожиданности. С одной стороны, этот нахал вторгся в его личное пространство, с другой в голосе Руслана звучала такая неподдельная, хищная страсть к своему делу, что это обезоруживало.

— Послушайте… Руслан, — попытался возмутиться Даня, но фотограф снова перебил его, приблизившись почти вплотную.

— Ты знаешь, сколько у тебя денег в лице? — спросил он вкрадчиво, глядя на Кашина через видоискатель. 

— Ты фактура. Скулы, этот взгляд исподлобья. У тебя есть работа?

— Я… ну, я учусь на дизайнера, — растерянно ответил рыжеволосый, чувствуя, как щеки начинают предательски гореть под пристальным взглядом.

— Забудь, — Руслан опустил камеру и посмотрел прямо в глаза. 

— Я предлагаю тебе контракт. На разовую съёмку. Гонорар пять штук баксов. Пойдёшь?

Голубоглазый сглотнул. Сердце глухо стукнуло где-то в горле. Пять тысяч долларов? За просто так? Это покрывало его аренду квартиры на полгода. Он перевел взгляд с камеры на лицо Руслана, пытаясь найти подвох, но в глазах фотографа горел только азарт.

— А что… что нужно делать? — спросил Кашин, и голос его дрогнул от предвкушения.

Руслан криво усмехнулся, подмигнул и, развернувшись, кивнул в сторону приоткрытой двери особняка:

— Пойдем покажу. Снимаем стиль «ню» в интерьере. Не бойся, я профи. Если что — просто скажешь нет Но мне кажется, ты не скажешь.

Они вошли в прохладный полумрак старинного особняка. Здесь пахло деревом, старой пылью и чем-то сладковатым, то ли дорогим парфюмом, то ли дымом от фотографической химии. Руслан двинулся вперёд уверенно, как у себя дома, и Данила пошёл за ним, чувствуя, как в груди разрастается странное волнение. Он видел себя в огромных старых зеркалах, которыми были увешаны стены: неуклюжий мальчишка в мешковатой одежде идёт за хищным мужчиной, который в любой момент мог передумать и выставить его обратно на улицу.

— Раздевайся, — бросил Тушенцов через плечо, останавливаясь у высокого кресла с бархатной обивкой. Он быстро выставлял свет, переставляя тяжёлые софиты и отражатели, не глядя на Даню. — Джинсы сними, футболку тоже. Оставь только ну, что там у тебя под боксерами. Пока что.

— Прямо здесь? — Кашин обвёл взглядом помещение. Это был старый бальный зал с огромными окнами, через которые лился золотой вечерний свет. Везде были разбросаны мягкие маты, какие-то ткани, чёрные ширмы. Казалось, здесь жили призраки прошлого века, и сейчас они наблюдают за каждым его движением.

— А где ещё? — Шатен наконец повернулся к нему. В его руках уже была другая камера поменьше, с длинным объективом. Он смотрел на Данилу тем же цепким, оценивающим взглядом, но теперь в нём появилось что-то новое. Терпеливое. Выжидательное. 

— Ты стесняешься, это нормально. Первые пять минут всегда неловко, но ты красивее, чем думаешь. Давай, не тяни.

Даня сглотнул. Его пальцы дрожали, когда он потянул край футболки через голову. Он чувствовал себя нелепо: кожа сразу покрылась мурашками от прохладного воздуха, а соски напряглись. Руслан щёлкнул камерой, поймав этот момент, и Кашин вздрогнул от резкого звука.

— Отлично, — выдохнул фотограф. 

— Вот этот момент неуверенности он прекрасен.

Рыжеволосый медленно расстегнул пуговицу, стянул джинсы с бёдер. Остался в чёрных боксерах, которые вдруг показались ему слишком тесными и нелепыми. Он стоял посреди зала, прикрывая грудь руками, и чувствовал, как уши горят так сильно, что, наверное, даже через объектив было видно.

— Опусти руки, — скомандовал Руслан, подходя ближе. 

— Не закрывайся. Ты здесь один, никто не видит. Только я. А я смотрю на тебя как на искусство, понял?

Парниша медленно опустил руки, чувствуя, как под взглядом Руслана его тело будто наливается тяжестью. Он стоял в одних боксерах, почти голый, и каждое движение фотографа заставляло его внутренне сжиматься.

— Не могу, — прошептал голубоглазый, отводя глаза.

—Это слишком… Я не могу себя так показывать, я не модель.

— Можешь, — Руслан поставил камеру на ближайший столик и сделал шаг к Кашину. Теперь они стояли совсем близко, Даня чувствовал запах его одеколона, смешанный с лёгким запахом пота. 

— Ты боишься, что я хочу больше, чем фото? — Даня поднял глаза. В голосе Тушенцова не было насмешки только вопрос, который повис в воздухе между ними, тягучий и опасный.

— Я… — начал рыжий, но Руслан шагнул ещё ближе, и слова застряли в горле.

— Так и есть, — тихо сказал шатен, и его рука легла на обнажённое плечо Дани. Пальцы были горячими, и от этого прикосновения по коже пробежала электрическая дрожь. 

— Ты думаешь, что я привёл тебя сюда, чтобы просто поснимать. Но в твоих глазах я вижу другой вопрос. Ты хочешь знать, как далеко я готов зайти.

— Нет, — выдохнул рыжеволосый, но голос его предательски дрогнул, и он почувствовал, как боксёры становятся теснее. Его тело отвечало на близость быстрее, чем он успевал это осознать.

— Лжёшь, — Шатен усмехнулся, слегка сжимая пальцы на его плече. 

— Твой член уже приподнялся. Я вижу даже без камеры.

Даня попытался отступить назад, но упёрся спиной в стену холодный камень обжёг лопатки. Тушенцов двинулся за ним, нависая сверху, и теперь между ними почти не осталось расстояния.

— Я не буду делать того, чего ты не хочешь, — прошептал кареглазый, глядя прямо в глаза. Его дыхание щекотало губы Дани. 

— Но я хочу, чтобы ты перестал врать. Скажи мне прямо сейчас: ты хочешь, чтобы я остановился?

Рыжеволосый молчал. Голова кружилась, сердце колотилось так сильно, что, кажется, его стук был слышен во всём зале. Руки сами собой поднялись и легли на грудь Руслана сквозь тонкую рубашку он чувствовал жар его тела.

— Я… — начал рыжий, и в этот момент Руслан наклонился и поцеловал его.

Поцелуй был резким, почти агрессивным. Шатен прижал его к стене всем телом, одной рукой схватив за затылок, второй сжимая бедро. Даня не успел сопротивляться, да и не хотел. Он просто закрыл глаза и растворился в этом в мягких губах, в том, как пальцы Руслана впивались в его кожу, оставляя следы.

Они целовались, тяжело дыша, пока Тушенцов не оторвался на секунду, чтобы прошептать прямо в губы:

— Ты понятия не имеешь, как я хочу тебя снять прямо сейчас. Снять, как ты целуешься. Как ты стонешь.

Кашин открыл глаза и увидел, что шатен тянется за камерой, лежащей на столике рядом. Он не убирал руки с тела Данилы, продолжая прижимать его к стене, и теперь поднимал объектив к глазу.

— Можно? — спросил он почти шепотом, но в голосе слышалась сталь. 

— Скажи «да», и я запомню этот момент навсегда.

Рыжеволосый смотрел в чёрное стекло объектива, как в бездну. Его тело горело, член пульсировал в тесных боксерах, и от этого безумного сочетания камера, стена, запах Руслана у него перехватывало дыхание.

— Да, — прошептал он, чувствуя, как голос срывается.

— Давай.

Щелчок затвора прозвучал как выстрел.

Рус снимал не переставая. Каждый щелчок затвора отдавался в груди Кашина, пока он стоял прижатым к холодной стене. Шатен не отстранялся, он продолжал прижиматься всем телом, целовать его шею, покусывать кожу, и в то же время держал камеру у глаза, ловя каждую реакцию.

— Как же ты хорош, — хрипло шептал Руслан между поцелуями. 

— Ты даже не понимаешь, твои глаза, когда я касаюсь тебя… это невозможно подделать.

Кашин чувствовал себя полностью открытым, как будто с него сняли не только одежду, но и все слои защиты, которыми он привык закрываться от мира. Он застонал, когда Тушенцов провёл языком по его ключице, и тут же услышал новый щелчок.

— Запомни этот звук, — сказал Руслан, опуская камеру на секунду, чтобы посмотреть Дане в глаза. 

— Каждый раз, когда ты будешь его слышать, ты будешь вспоминать, как я целовал тебя здесь.

— Руслан… — выдохнул Даня, не зная, что хочет сказать. Его руки скользнули вниз, к поясу джинсов фотографа, пальцы нащупали твёрдый бугор под тканью.

Шатен  замер. На мгновение его дыхание сбилось, и в глазах мелькнуло что-то удивление, или, может быть, одобрение.

— А ты смелый, когда хочешь, — усмехнулся он, кладя камеру на пол, прямо на мягкий мат, который лежал у стены. 

— Иди сюда. — шатен потянул Данилу за собой, увлекая его вниз, на этот самый мат. Они упали вдвоём, Руслан на спину, Даня сверху, нависая над ним. Свет из окон падал на них тёплым золотом, и в этом свете Даня видел каждую чёрточку лица Тушенцова, резкие скулы, лёгкую улыбку, глаза, которые смотрели на него с голодом.

— Сними с меня рубашку, — приказал кареглазый, но голос его звучал скорее как просьба.

Пальцы Данилы дрожали, когда он расстёгивал мелкие пуговицы одна за другой. Под рубашкой оказалась горячая кожа, покрытая лёгкой растительностью, мышцы, перекатывающиеся при каждом движении. Кашин провёл ладонями по груди Руслана, чувствуя, как быстро бьётся его сердце.

— Ты тоже нервничаешь, — удивился Даня.

— Я всегда нервничаю, когда нахожу что-то по-настоящему красивое, — ответил шатен, приподнимаясь на локтях и целуя Даню в уголок губ. 

— Боюсь испортить.

Он перевернул их, оказавшись сверху. Теперь Кашин лежал на спине, глядя вверх, на лицо Руслана, которое было обрамлено светом из окна. Фотограф медленно стянул с него боксёры, и рыжеволосый вздрогнул от прикосновения воздуха к горячей коже.

— Не закрывай глаза, — сказал Руслан, и Даня послушно распахнул их шире. 

— Я хочу видеть тебя.

Кареглазый наклонился, касаясь губами его живота, опускаясь всё ниже, пока его дыхание не защекотало чувствительную кожу. Даня выгнулся, вцепившись пальцами в мат, и когда Руслан взял его в рот, он вскрикнул, не в силах сдержаться.

Камера лежала рядом, Тушенцов потянулся за ней, не отрываясь от своего занятия. Одной рукой он держал член Дани, второй нажимал на спуск, снимая этот момент Кашина, запрокинувшего голову, его пальцы, вцепившиеся в мат, его раскрытые губы, с которых срывались стоны.

— Ты как будто создан для кадра, — прошептал Рус, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на результат.

— Каждый мускул, каждая капля пота это искусство. — Даня уже не мог говорить, только хрипло дышал и двигал бёдрами навстречу. Руслан снова взял его, теперь быстрее и жёстче, и Кашин чувствовал, как приближается разрядка, как всё тело напрягается в предвкушении.

— Не сейчас, — вдруг сказал Руслан, отпуская его. 

— Не так быстро. я хочу оказаться внутри тебя, когда ты кончишь.

Кашин открыл глаза, влажные от выступивших слёз возбуждения. Тушенцов уже снимал джинсы, и рыжий видел его член твёрдый, пульсирующий, готовый. Руслан потянулся к сумке, достал маленький тюбик, и Кашин понял, что всё это было продумано заранее. Камера. Смазка. Он.

— Ты знал, что я соглашусь, — выдохнул Даня, не обвиняя, а скорее удивляясь.

— Я надеялся, — честно ответил шатен, выдавливая гель на пальцы. 

— Но я бы остановился, если бы ты сказал «нет». Ты не сказал.

Он опустился на колени между ног рыжего, аккуратно касаясь его самым интимным местом. Кашин вздрогнул от холода геля, но Руслан был нежен он медленно подготавливал его, следя за каждым изменением лица.

— Тише, — шептал он, когда Кашин начинал стонать громче. 

— Тише, сейчас всё будет.

И когда Руслан наконец вошёл в него, Данила вскрикнул и вцепился в его плечи. Боль смешалась с наслаждением, и он не мог понять, хочет он, чтобы это остановилось или продолжалось вечность. Руслан двигался медленно, но глубоко, и камера снова оказалась в его руках. Он снимал это, не переставая, каждый толчок, каждый стон, каждое движение бровей Дани. Его глаза были одновременно горячими и холодными: в них горела страсть, но они были трезвыми, как у художника, создающего шедевр.

— Посмотри на меня, — приказал шатен, наклоняясь ниже. 

— Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.

Кашин смотрел. Он чувствовал, как нарастает внутри него волна, как всё тело становится одной точкой, где сосредоточено наслаждение. Рус ускорился, его дыхание стало прерывистым, и он прошептал прямо в губы Дани:

— Самый честный кадр, когда ты кончаешь.

Это прозвучало как спусковой крючок. Кашин выгнулся, закричал, чувствуя, как оргазм прокатывается по нему, разрывая его изнутри. Тушенцов продолжал двигаться, ловя этот момент на плёнку, и рыжему казалось, что этот миг длится бесконечно свет, запах, ощущение наполненности и чужих рук на его теле.

Руслан кончил через несколько секунд, прижавшись лбом к его лбу, тяжело дыша. Камера упала на мат рядом с ними, и на мгновение воцарилась полная тишина только их дыхание и стук сердец, которые бились в унисон.

Потом шатен отстранился, лёг рядом и, не глядя на Даню, взял камеру и прокрутил отснятые кадры. Его лицо было сосредоточенным, почти отстранённым, но на губах играла лёгкая улыбка.

— Ты был прав, — тихо сказал кареглазый

— Я хотел больше, чем фото, но и фото у меня теперь есть. — Кашин повернулся к нему, чувствуя, как всё тело ноет, а внизу живота пульсирует приятная тяжесть.

— И что теперь? — спросил он. Руслан посмотрел на него, и в его глазах появилось что-то новое не только хищный голод, но и что-то похожее на нежность.

— Теперь я буду показывать тебя миру. Если ты, конечно, не против.