необычное утро

Солнце только начало золотить горизонт, пробиваясь сквозь легкую дымку, когда Руслан проснулся от шума прибоя. Его тело чувствовало каждый отзвук моря вибрации волн отдавались в грудине. Рядом, спутанный в простынях как водоросли, лежал Илья, и его дыхание было таким же ровным, как далекий гул океана.

Тушенцов повернулся на бок, наблюдая за тем, как свет играет на плечах парня. Он провел пальцем по линии его позвоночника легкое прикосновение, как первая волна, лижущая песок. Илья вздрогнул, потом замер, словно прислушиваясь к тому, что происходит внутри.

— Доброе утро, малыш — шепнул шатен, голос его был хрипловатым, как скрип старой пристани.

Илья приоткрыл глаза сонные, влажные, цвета болота. Он ничего не ответил, только перекатился на спину, подставляя лицо утреннему свету. Тушенцов наклонился, касаясь губами его теплой шеи там, где бился пульс, быстрый и живой, как рыба, попавшаяся в сети.

Простыня соскользнула с их тел, открывая кожу, еще хранящую прохладу ночи. Пальцы кареглазого запутались в волосах Корякова,мягких, влажных, как водоросли после шторма. Илья выдохнул, подаваясь вперед, и их губы встретились сначала осторожно, пробуя друг друга на вкус, словно морскую воду.

За окном нарастал шум прибоя, и каждый поцелуй становился глубже. Когда губы Корякова раскрылись, шатен почувствовал соленый привкус, то ли от морского воздуха, то ли от ночного пота, застывшего на коже. Руки скользили по телам, задерживаясь на изгибах там, где бедра переходили в талию, где живот вздрагивал от каждого прикосновения.

Младший тихо застонал, и этот звук смешался с криком чаек за окном. Он притянул Руслана ближе, их тела слились в движении, похожем на прилив и отлив ритмичном, первобытном, неумолимом. Утренний свет заливал комнату, делая все вокруг полупрозрачным как сон, от которого не хочется просыпаться.

Поцелуи теперь были везде на ключицах, на груди, на внутренней стороне бедер как волны, набегающие на берег, каждый раз открывая новую эрогенную зону.

Руслан чмокнул Илью в уголок рта, как первое утреннее солнышко, пробивающееся сквозь облака. Губы упали мягкими лепестками, а пальцы, обхватив плечи Илюши, осторожно поднялись под майку. Ткань сопротивлялась, но его пальцы сдёрнули её вниз, будто отодвигая занавес на скрытую тайну. Ногти с замиранием прошлись по линии ключицы там, где солнечный свет рисовал золотую полоску, и чуть ниже, к груди, которая вздымалась ритмично с его дыханием. 

— Малыш… — пробормотал Рус, нос прижавшись к шее Ильи, вдыхая запах мокрого морского ветра и чего-то гораздо более сладкого, чем соль. 

— Я… Я тебя люблю. 

Руки Илюши дрогнули, обхватывая его за локоть, будто страх терять, что только что нашли. Воздух между ними был плотный, как пелена пара в душевой. Грудь под дыханием Руслана дрожала, но он продолжал, как будто читал ритуальные слова:

— Даже дня без моих касаний не можешь,— Илья прервал его, припав губами к его мизинцу. Стон вырвался неясным. Он моргнул, и по щеке пробежал тонкий след не влага, но что-то отдалённо похожее. 

— Да… — выдохнул он, почти не двигаясь, только глаза слегка расширились, как пугающиеся морские млекопитающие

— Русь.. 

Солнце поднялось, окрашивая стены в оранжевый цвет свечи, горевшей у изголовья. Шатен прижал Илью ближе, забыв про слова, про море за окном, и про майку, теперь уже вовсе оборванную на его плечах. Пальцы скользнули ниже, оставляя путь вдоль позвоночника, как братья-близнецы, наводящие мосты между складками плоти. 

— Ещё раз скажи, — умоляюще прошептал он.

Илья замер, грудь его вздрогнула как ветка под гулом. Он зажмурился так, что морщинка между бровей вспыхнула, и выдавил:

— Я твой, Русь… Только твой… — Руслан провёл пальцами по бёдрам Ильи, лаская их широким кругом, как береговые линии, разбивающие волны на две части горький океан и пруд. Штаны сползли на пол, будто отброшенные приливом, а трусики скрылись под ними, словно незаметный призрак. Он остановился, нависая над незащищённым местом, где тело зеленоглазого дрожало, как усталые крылья галечной бабочки. Пальцы Тушенцова скользнули между ног, но не шли дальше они сначала обводили бедра, кружили вокруг плотины, пока Илья не начал дёргать его за волосы, требуя, чтобы он не задерживался. 

— Русь, — пробормотал Коряков, голос его звучал как сиреневый плеск в шторм.

— Я не могу дольше ждать.

— Тише, — приказал Руслан, хотя сам трясся. Он не сопротивлялся, просто медлил, как волна, колеблющаяся между всплеском и падением. Кисть легла на ягодичную мышцу, другой тыльной стороной прижал колено Ильи, чтобы тот не отскочил. Пальцы раздвинулись, как лапки морской губки, и накрыли то место, где кожа перешла в плоть, вмятину, где скрывается вход в морской пещеру. Илья вздрогнул, зажмурившись, будто пловец, который не решается окунуться в ледяную бирюзу. 

— Пожалуйста... — выдохнул он, не отпуская волосы из руки. Шатен кивнул, но не проговорил слов. Зато палец проскользнул внутрь, медленно. Второй касался уже вен, третьим он массировал точку за точкой, словно разгадывал шифр дна. Илья стонал каждый раз, когда кареглазый нырял глубже его звучало как ласковый шторм, как рычание зверя, захваченного в ловушке. 

— Ты знаешь, я люблю тебя, — сказал Илья, когда Тушенцов уже пальцем стучал ритмом учащенного пульса. Его дыхание рвалось вперемешку с названиями частей тела:

— Я хочу, хочу, хочу... — Зеленоглазый не удержался, шепнул это, вжавшись в ладонь Руслана. 

— Тише, — хрипло ответил Тушенцов, выворачивая ласки в новое измерение. Он прикусил верхнюю губу Ильи, оставив след, как от волны на песке, и в последний раз поцеловал его в впадину, где шея тонет в плечах. 

Стон Ильи звенел в утреннем сиянии.  Руслан выставил колено, приподнял бедро, и они двигались не как волны, нет, а как два корабля, которые вспоминают, как их судьбы вспенились в одном буре, где всё было солёным и жарким. 

Тушенцов скинул джинсы, сорвал с себя нижнее белье, ткань хлопка осталась на полу в спутанной массе, как выбоины прибойных волн. Его тело было уже готово, напряжённое и твёрдое, как ствол корняльского дуба под седой кожей. Сползающая по бёдрам мгла утра не спрятала остроту его члена, вибрирующего от смешения страха и жадности, словно бутылка с дымовой шашкой, почти готовая взорваться. Он склонялся, медленно, как бычок, выгнутый спиной из моря, чтобы прыгнуть к звуковой сейсмике, но не вспышке в зеленые глаза Ильи, где сна пахло как солёной пленкой на стекле. 

— Подожди... Ты... — заговорил он, но голос не дотянул до конца, потому что Коряков дернул его за волосы на затылке, вдруг разжав рот, чтобы проглотить волны Руслана. Скрестив ноги под собой, он молчал, дыша не тем, чьи ладони скользили по его груди, а тем, что топталась внутри плоти, та, что ещё не могла в него войти. Старший положил руки на бёдра Ильи, кожа на коже трещала костями, как льдины на пруду. И тогда, он начал движение, погружение, которое было и не-бытием и началом. Руслан замер, в нем было слишком узко, слишком живо. 

— Прости... — прошептал он, но губы, как утонувшие птицы, не дарили пространства слова. Он остановился, вытащил, вставил чуть глубже, как будто проверял на прочность корабль в шторм. Пальцы сжимали бедра Ильи с силой. Младший не закричал, не заплакал он закрыл глаза и застонал, Руслан огладил его волосы, поцеловал в лоб, потом в шею: 

— Малыш, тиш тиш.. — Он двигался теперь медленнее, как будто бы нырял в подводную лодку, где свет уменьшается, а душа превращалась в тень.

Каждый толчок вызывал дрожь, как будто Илья с каждым разом становился не морской волной, а скалой, которую разрушает прилив. Он хрипел:

— Русь.. — Стон Ильи растаял в прозрачной пленочке восходящего солнца, и в ту секунду, когда его тело напряглось до предела, словно волна поднимается за долю секунды до падения, Руслан понял, что сходит с ума. Его член пульсировал внутри Корякова, сжатый и горячий. Он задохнулся, его тело оторвалось от плоти, тело Илюши, и соединилось с ним на уровне атомов. 

— Илюш... — прошептал кареглазый, зажав Илью обеими руками за бедра. В его голосе звучала дрожь, которая бежала по телу, как электричество в тумане. Сила, с которой он погружался в него, становилась все ближе к неумолимой воле, которая не прощает ни единого мига расслабления. Каждый удар был как волна, бьющая в скалу, где вода и камень одно целое. Медленнее, быстрее, еще сильнее. Каждый шаг в глубину Ильи, в это тело, которое было его, как и его душа. Оргазм Руслана ударил, будто шторм, застывший на мгновение в зените. Его член содрогнулся, выливая в младшего все, что оставалось, все, что было, и всё, что ещё не было: тепло, любовь, страх, нежность, желание быть ближе, глубже, больше. Коряков тоже не держался. Его тело, напряженное до крайности, вырвалось из последнего контроля, расставшись с разумом и сознанием, и его рот раскрылся в немыи стоне. Он вжался в Руслана, ноги обхватили его бёдра, а руки держались крепко, как касатки, вцепившиеся в корабельное судно. Каждый его мышечный сок, каждый миг был посвящён этому моменту, этот единственный танец душ, где не было ни правды, ни лжи. 

Когда Руслан наконец вышел из него, его движения были осторожными, как возвращение на берег после подводного пловка. Его грудь прижалась к спине младшего, и обхватил его, как будто боялся, что Илья ускользнет, уедет со светом, умрет, уйдет, оставив его одиноким. 

— Милый мой, — прошептал Руслан, лбом прижавшись к лбу Ильи. Его голос был тих, но нежный, как первый ливень после засухи. Кареглазый запустил пальцы в волосы Корякова, провёл по его спине, по шее, по лицу как будто оценив, проверял, что всё ещё в нём.

— Ты красив, — прошептал он. 

— Каждый раз, как будто впервые. —Илья не ответил он лёжа, тихо, с закрытыми глазами, не двигался. Его дыхание постепенно успокаивалось, становясь глубоким.

— Я тебя люблю, — продолжил Тушенцов, лаская Илью. 

— Ты мой малыш — Пальцы его снова скользили по телу Илюши,останавливались на каждом изгибе, каждый раз отмечая его. Как будто прикасаясь к реликвии, хранящей его душу. Он прижал Илью ближе, обхватил его руками, будто бы не отпуская. Мир вокруг них сжался, оставив только солнце, которое золотило их тела, воздух, который держал их души, и эти слова слова любви, тихие, но сильные, как океан.