ненависть в терапии

Сегодня прошел очередной семинар из цикла «семинары для выпускников и не только». Огромная благодарность участникам за как всегда творческую и живую атмосферу встречи!

На предыдущих встречах мы пришли к тому, что без любви терапия может и может быть, но она не того качества, не той глубины. 

В этот раз мы задавались вопросом: может ли быть терапия без ненависти? Исходя из реляционных идей, мы рассматривали не только, а может и не столько ненависть пациента, но и ненависть терапевта. 

Ненавидите ли вы своих пациентов? Что с этой ненавистью делаете? Можно ли ее использовать на благо терапии?

Одним из выводов наших разговоров про любовь было то, что к настоящей любви, то есть к любви-принятию (не идеализации), любви-встрече, любви-связанности (а не слиянию) путь лежит через совместное проживание ненависти.

Классический психоанализ видит причину ненависти во врожденном деструктивном влечении. Агрессивные чувства пациента к аналитику приписываются исключительно переносу. Ненависть аналитика всегда рассматривается как контрпереносная реакция на перенос пациента.

Как это выглядит с точки зрения Реляционного подхода, когда мы уходим от определяющей роли влечений и больше значения придаем отношениям, которые складываются между пациентом и аналитиком?

На семинаре прозвучало несколько очень интересных, на мой взгляд определений ненависти:

- ненависть – это невозможность переживания истинной близости и любви;

- ненависть – это невозможность выйти из отношений, которые мучают;

- ненависть – это способ поддержания связи

 Я думаю, что первично ненависть рождается из разочарования от несовпадения, от неизбежности разрыва, невозможности слияния. Из утраты иллюзии, что мы можем быть едины во всем. Это этап принятия инаковости. Ты причиняешь мне боль тем, что ты другой. Я ненавижу тебя за это. Потом может возникнуть интерес: интересно, какой ты? Но первоначально это разочарование и боль, потому что в этом месте как будто рвется связь, это разрыв. Как это, ты не хочешь того, что я хочу? Не отвечаешь на мои усилия? Почему у тебя другие потребности? Блин, как бы было хорошо, если бы мы делали вместе то, что хочу я!

В терапии это моменты, когда пациент не отвечает на наши усилия, не меняется, обесценивает нашу работу. Или ему все не так, чтобы я не сделала. То есть пациенты нас бывает мучают, как младенцы мать. Мы же стараемся, а они не ценят, не улучшаются.

Об этом писал Винникотт, что есть в отношениях вот эта объективная ненависть матери к ребенку, который ее мучает и физически в том числе. И терапевт может ненавидеть пациента все по тем же объективным причинам.

Похоже, Винникотт первый заговорил о ненависти аналитика, о ее важности в терапии. До этого и Фейрберн и Бион и Салливан считали, что аналитик может быть полностью хорошим объектом. А Винникотт употребил слово «достаточно» и в эту лазейку между хорошим и достаточно хорошим объектом смогла просочиться субъективность аналитика. 

То есть идея Винникотта, как я ее понимаю, в том, что ненависть порождается отношением к нам, как к объектам. Ребенок пользуется матерью как объектом, и многие пациенты также пользуются терапевтом.

Ситуация матери и младенца очень подходит под то определение ненависти, где говорится о невозможности выйти из отношений, в которых нас мучают. Мать не может выйти из этих отношений. Терапевт тоже нередко оказывается заперт в отношениях с пациентом, потому что у многих терапевтов существует идея, что мы, как профессионалы должны справляться с любыми пациентами, что мы не можем отказать кому-то и так далее. И это отсутствие выбора может порождать ненависть, поскольку отказывает нам в нашей субъектности.

Еще некоторые коллеги говорили о чувстве вины за свои спонтанные проявления в терапии. Потому что это считается неправильным, не терапевтическим поведением. Это порождается отношением с нашей теорией, с профессиональным сообществом, которое требует от нас быть «правильными» терапевтами. И это тоже можно рассматривать как «клетку» отношений, из которых мы не можем выйти и в которых нас мучают, отрицая нашу субъективность. 

Реляционный подход в этом смысле более гибок и не считает спонтанные проявления терапевта абсолютно недопустимыми. Более того, в некоторых случаях считается неизбежным и терапевтичным искреннее выражение ненависти к пациенту, когда тому необходимо почувствовать аналитика живым человеком, а не «правильным» терапевтом, который с ним «работает». Об этом, в частности, писал Филип Бромберг, что некоторые пациенты просто выдавливают аналитика из терапевтической позиции, настойчиво разрушая ее. 

Но цель в этом случае не разрушение, а связь, которую пациент отчаянно пытается установить с аналитиком.

В конце семинара мы заговорили об игре. Возможно излишняя серьезность аналитиков - груз ответственности за свою работу, за то, чтобы быть «правильным» аналитиком, непременно уметь помогать всем, кто к нам обратился, «дорастить» всех пациентов, быть им достаточно хорошей матерью – все это мешает перейти к состоянию игры, состоянию «как если бы». Это состояние очень важно, чтобы не оказаться запертым в клетке отношений, которые мучают. Если мы помним, что что бы не происходило на сессии, это не на всю жизнь, через 50 минут это закончится, и у меня, кроме этого пациента есть другая жизнь, в которой еще много всего. И у пациента есть много всего, кроме меня. Жизнь не ограничивается терапией. 

Эта метафора ненависти, как невозможности выйти из отношений, которые мучают, навела нас на мысль о диссоциации, порожденной отношенческой травмой, о «мертвом ребенке» по аналогии с «мертвой матерью». Состояние мертвенности – это то, чем мы платим за сохранение связи в отношениях, которые нас мучают. 

Об этом и поговорим в следующий раз.