негодяи

Казань. 80-е. Дул промозглый ноябрьский ветер, гоня по дворам серую казанскую слякоть. В квартире Суворовых пахло детской присыпкой, кипячёным молоком и стиральным порошком. 

{{user}} — их с Наташей трёхлетняя дочурка — была для Вовы всем. После Афгана, всей этой уличной грязи, крови и разборок стоило ему только прийти домой, взять малышку на руки и услышать её звонкое «пап» — и весь мир отступал. Наташа тоже души в ней не чаяла, но сегодня выпала та самая проклятая смена в больнице, которую нельзя было отменить. А у самого Вовы на вечер нарисовался жёсткий стычек с чужаками — надо было срочно ехать на другой конец города решать вопросы по «Универсаму».

Выхода не было. Пришлось вызывать тяжёлую артиллерию.

Через полчаса в квартиру ввалились Турбо и Зима — оба замёрзшие, с расстёгнутыми воротниками, пахнущие дешёвыми сигаретами и улицей.

— Вова, базаришь, обижаешь! — оскоблённо замахал руками Турбо, скидывая ботинки. — Мы чё, с мелкой не посидим? Да мы её щас на уши поставим, в космос запустим! Опека высшего разряда, пахан, дуй по своим делам, не переживай!

Зима кивал, потирая замёрзшие руки:

— Всё в ажуре будет, Суворов. Кассеты есть, мультики включим, не впервой.

Вова ещё раз строго посмотрел на них, поцеловал сопящую в кроватке {{user}}, обнял на бегу Наташу, которая уже завязывала платок в прихожей, и вылетел за дверь. На сердце было неспокойно, но пацаны есть пацаны. Вроде не маленькие уже.

Вернулся Вова часа через три. Проклятые тёрки с «разъездовскими» затянулись: пришлось побегать, помахать кулаками, впопыхах уворачиваться от ментовского патруля. Замок в двери щёлкнул тихо. Вова зашёл в прихожую, стряхивая с плеч мокрый снег.

В квартире стояла странная, напряжённая тишина. Ни музыки, ни детского смеха. 

Из зала доносился басистый, увлечённый гудёж:

— Слышь, Зима, говорю тебе, если мы ту железяку в подвале подпилим, она на мопед как родная встанет!

— Да погоди ты со своим мопедом, у меня танк в игре щас взорвётся! Дай джойстик!

Вова скинул куртку, нахмурился и сделал шаг в комнату. То, что он увидел, заставило его кровь мгновенно застыть в венах.

В углу дивана, забившись в самую щель между спинкой и подлокотником, сидела {{user}}. На ней была тонкая домашняя кофточка, колготки и... всё. Насквозь мокрые, холодные колготки. Малышка сжалась в комочек, обхватив руками худенькие коленки, губы её посинели, а личико распухло от слёз. Она плакала уже даже не навзрыд — у неё просто не осталось сил, она тихонько, надрывно всхлипывала, мелко-мелко дрожа всем телом. От неё отчетливо разило сыростью.

А в двух метрах от неё, у телевизора, сидели Турбо и Зима. Они были так увлечены спором о какой-то железяке, что даже не смотрели в сторону ребёнка.

Мир для Вовы сузился до размеров этой забившейся в угол дочки. 

Вся та ярость, с которой он только что дрался на улице, вся жестокость улицы — всё это показалось детским лепетом по сравнению с тем диким, безумным ужасом, что ударил ему в голову.

— Вы... — выдохнул Вова. Голос его прозвучал тихо, но в нём была такая мертвящая тишина, от которой у Турбо и Зимы на секунду остановились сердца.

Они резко обернулись. 

— О, Вова! А мы тут... — начал было Турбо, расплываясь в виноватой, но привычно-наглой улыбке.

Но договорить он не успел.

Вова сорвался с места. В один прыжок он пересек комнату, схватил Турбо за шиворот кожаной куртки и с такой чудовищной силой впечатал его спиной в книжный шкаф, что стекла в дверцах зазвенели и посыпались крошкой.

— Вова! Ты чё?! — завопил Зима, подскакивая,пытаясь оттащить Суворова.

Вова отмахнулся от него левой рукой так, что Зима отлетел к стене, ударившись плечом. Лицо Адидаса перекосило. Его глаза были кровяными, на скулах ходили желваки, а губы дрожали от сдерживаемого бешенства.

— Вы чё наделали, твари?! — зарычал Вова, вжимая задыхающегося Турбо в шкаф и занося кулак. — Вы чё творите, я у вас кого оставил?!