не читайте тут темиона

Четырнадцатое февраля в этом году не более, чем типичный зимний день Лондона — только оно пахло остывшим кофе и ощущалось почти осязаемой тоской. Теодор Нотт стоял у окна своей квартиры в районе Дороги Чародеев, наблюдая, как сумерки вползают в узкий переулок. 

На столе за его спиной лежали свидетельства несостоявшейся встречи: букет белых нарциссов (она как-то обмолвилась, что ненавидит розы — «банально, Нотт, смертельно банально»), коробка бельгийского шоколада и валентинка. Не дурацкая открытка с кружевами, а простой лист пергамента, испещренный его почерком. Он писал её три ночи, стирая и переписывая заклинаниями, которые оставляли на бумаге лишь лёгкую дымку исчезнувших слов.  

      Тео купил всё это утром. В шесть тридцать, когда магазины только открывались, а улицы были пусты и чисты от праздничного глянца. Потом отнёс домой, разложил. И… не пришел. Не пошел на вокзал «Кингс-Кросс», куда в 17:48 должен был прибыть международный портальный экспресс из Парижа. 

Ведь  год — это вечность. 

   Год без единого письма, без совиной весточки, без намёка на то, что там, за морями, в лабиринтах чужих министерств, она вспоминает о нём. Они же ничего не обещали друг другу. Ни колец, ни клятв, ни даже ключа от квартиры. У них только и были, что споры о реформе использования гиппогрифов в почтовой службе и молчаливое согласие не называть вещи своими именами, потому что имена были страшны: он — Нотт, сын пожирателя, она — Грейнджер, героиня войны. Их что-то было построено на зыбкой почве «вроде» и «почти». На флирте, который был умнее, чем страсть, и глубже, чем просто игра.

     Тео представил, как она сходит с поезда «Хогвартс-экспресс», уже не школьница с чемоданом, а важная чиновница с дипломатом. Рядом с ней — кто-то другой. Уверенный, улыбчивый, не обременённый прошлым, которое тянется за Теодором. Он, Нотт, чинитель сломанных артефактов в самом пыльном отделе, что он мог ей предложить? 

       Долгие прогулки под дождём, когда он провожал Гермиону до порога её дома, и Грейнджер, уже заходя внутрь, оборачивалась и смотрела на него так, будто между ними протянута невидимая, туго натянутая струна.

Но струны рвутся. Особенно если на них не играть.

А потом, как гром среди ясного неба, её командировка. Важная, срочная, длительностью в целый год. «Налаживание межмагических связей», — сказала Гермиона, и в её глазах горел тот самый огонь, ради которого она жила. Он кивнул. «Удачи, Грейнджер». Не обнял, не поцеловал, не сказал «пиши».

И сам не писал. Гордость? Страх? Убеждение, что её новый мир, полный важных встреч и блестящих перспектив, не имеет места для тихого реставратора из забытого отдела? Возможно, всё вместе. 

Он дал ей свободу. А свобода, как известно, не пишет писем.

Поэтому сегодня, 14 февраля, в 17:48, Нотт сидел не на перроне, а в своём кресле, чиня серебряный амулет, который должен был защищать от дурных снов, но давно треснул. Сидел и представлял, как она выходит из поезда. Как её, наверное, встречают коллеги, друзья. Какой-нибудь блестящий дипломат из магического Берлина или ловкий чиновник из Парижа, с которым у неё за год наверняка сложилось что-то настоящее. 

Именно в этот момент, когда его мысленный взор уже рисовал картину её счастливого возвращения в новый, лишённый его присутствия мир, тишину квартиры прорезал звук. Не просто звук, а диссонанс, нарушающий все законы его личной реальности: дзинь. Это был звонок его собственной двери — тот самый механизм, чья поломка три месяца назад стала для него символом окончательного и справедливого отрешения. Он жил в магическом квартале неподалеку от Министерства, и к нему априори мало кто заглядывал. 

Сейчас его разум, погружённый в самобичующее моделирование чужих радостей, столкнулся с невозможным физическим фактом. Сломанное не может функционировать, а значит, реальность дала сбой; этот звонок был не просто призывом извне, это был такой себе магический парадокс, который требовал немедленного разрешения и вытаскивал его из плена смоделированных сценариев в единственно возможную плоскость — настоящего момента, где за дверью стоял кто-то, кто не просто пришёл, но и починил путь для своего появления.

Кто? 

Никто не знал, что он дома. У него не планировалась встреча, а дверной звонок был сломан — он сам удостоверился в этом, когда три месяца назад решил, что это удобная метафора: «Нотт недоступен, механизм связи неисправен. Попробуйте позже, или не пробуйте вовсе» 

Тео медленно приподнялся, вслушиваясь в чужой топот в коридоре. Потом поднялся, подошел, повернул ключ.

Щёлк замка был оглушительно громким в неловкой тишине, но был ли в этом виноват сам замок?

Никак нет, честно.

На пороге ведь стояла никто другая, как знаменитая золотая девочка — героиня войны, Гермиона Грейнджер. В своём поношенном тёмно-синем плаще, с каплями февральской изморози, тающими в её аккуратно уложенных пушистых волосах. Щёки горели от холода, а в карих глазах бушевала буря, в которой смешались ярость, обида и что-то ещё, от чего у Тео мигом все волосы стали дыбом. 

— Я ждала, — отрезала она, и голос её дрогнул, но не от слабости. От гнева. — Стояла на платформе, как идиотка, смотрела на часы. Потом на всех мужчин по очереди. Потом ещё раз. Потом решила, что ты или мёртв, или на редкость бестолков.

Тео не нашёл, что ответить. Все отрепетированные за год монологи рассыпались в прах. Он просто смотрел на Грейнджер, впитывая детали: новую тонкую морщинку у глаза, знакомый взгляд, который видел слишком много, тот самый запах — пергамента, дождя, кофе и её духов.

Гермиона окинула взглядом комнату, увидела на столе букет, шоколад, открытку. Её глаза на мгновение смягчились, но лишь на мгновение. Теодор тогда отступил, давая пространство ей войти. 

— Зачем ты пришла? — спросил он, и голос его был абсолютно чужим. Прошлый Тео никогда бы не задал такого нелепого вопроса. 

— Потому что ты не пришёл, — ответила она, пожимая плечами. Потом её взгляд упал на закрытую дверь. — И потому что это, — она указала куда-то в область кнопки звонка палочкой, которую уже держала в руке, — вот, наглядный символ твоего малодушия. Ты даже не попытался его починить. 

Грейнджер говорила, а Нотт слушал, и каждый новоиспеченный укор вонзался в грудную клетку щемящим чувством только острее, чем предыдущий. Странно только то, что вместо с этой тупой и гнетущей болью приходило не менее гнетущее облегчение. Наверно, всё же потому что она здесь. Говорит с ним, пусть и злится. Гнев — сильное чувство, но его можно обуздать, чего нельзя сказать про тишину. 

— Ты мне лекции будешь читать? 

— А хочешь? — сказала Гермиона, и её губы искривились в знакомой, острой улыбке. — Перед этим я попрошу у тебя чаю. Если, конечно, твой чайник не такой же сломанный, как твоё чувство такта. Или как твоя способность отправлять письма. 

Тео замер на полпути к кухне, обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде окончательного, уже не мимолётного облегчения.

— А, вот и она. Я начал волноваться, что тебя подменили. Что настоящую Гермиону Джин Грейнджер заперли в подвале, а ко мне прислали вежливую, сломанную копию.

— О, не волнуйся, подлинность гарантирована, — парировала она, снимая плащ и небрежно перебрасывая его через спинку стула. — Полный набор: непрошеные визиты, непрошеные вопросы и непрошеные, но совершенно точные замечания о чьём-то плачевном состоянии коммуникативных навыков. Чай, Нотт. Крепкий. И если ты предложишь мне ту пыль, что продаётся в большинстве волшебных лавок, я использую твой же чайник, чтобы продемонстрировать тебе несколько неофициальных, но очень эффективных заклинаний.

Уголок его рта дёрнулся. 

— У меня есть твой родной Гринфилд. Контрабандой. С риском для жизни, работы и свободы. 

— Наконец-то что-то, за что тебя не стоит немедленно сдавать в Министерство, — кивнула Гермиона, устраиваясь в кресле с видом королевы, снизошедшей до посещения хижины. — Хотя, учитывая твой последний год тотального молчания, этот пункт ещё обсуждается.

Тео словно исчез на кухне, усердно занимаясь приготовлением чая, но через мгновение донёсся его голос, теперь уже с привычной, сухой ноткой:

— Я считал это не молчанием, а тактическим отступлением. Чтобы не мешать тебе спасать мир.

— Какое благородство, — отозвалась Грейнджер, осматривая комнату. — И какое поразительное совпадение, что твоё «тактическое отступление» идеально совпало с моментом, когда нужно было перестать прятаться за книгами и начать… ну, я не знаю. Говорить? Или что там делают люди? 

— О, поверь мне, я с удовольствием покажу тебе, что делают люди, — донёсся его голос из кухни, нарочито бесстрастный, но с тем самым, знакомым до мурашек на теле, подтекстом.

В гостиной воцарилась тишина. Не та, что была раньше — тяжёлая и гнетущая, а скорее наэлектризованная. Вот-вот взорвется. 

Гермиона тогда замерла, и её пальцы, перебиравшие край плаща, остановились.

— После чаепития, — сказала она наконец, и её голос прозвучал так же чётко и ровно, как если бы она диктовала условия капитуляции. — И только в том случае, если этот чай окажется действительно достойным. Я не намерена обсуждать что-либо серьёзное на фоне ординарного напитка. Это дурной тон.

Из кухни донёсся короткий, тихий смешок.

— Условия приняты. Диктат, как всегда, на твоей стороне, Грейнджер.

Тео вернулся, поставил поднос на низкий столик между креслами, сел напротив. Движения его были спокойными, лишёнными прежней скованности. Удивительно, но родная язвительность снимала все невидимые оковы лучше напыщенной искренности. 

— Ну? — он налил чай, тёмно-янтарная струя наполнила чашку ароматным паром. — Суди.

Гермиона взяла чашку, поднесла к лицу, вдыхая запах. Потом сделала маленький глоток. 

— Приемлемо, — произнесла она, открыв глаза. В них читалось одобрение, тщательно замаскированное под снисходительность. — Для начала. Теперь можешь говорить. Объяснять. Пытаться оправдать своё «тактическое отступление». И мою пустую валентинку.

Она отхлебнула ещё чаю, держа чашку обеими руками. — И постарайся быть убедительным. Я сегодня уже прочитала три отчёта о неправильном использовании любовных зелий и один доклад о миграции гиппогрифов. Мой порог терпимости к идиотизму и нелогичности сегодня крайне низок.

— Ты же знаешь, я не настолько красноречив. У меня для тебя другие методы. 

— Я боюсь спрашивать. 

*** 

Дверь захлопнулась около четырех часов назад; в коридоре повисла ночная тишина. 

Потом, правда, сменилась агрессивным, но не перспективным и отнюдь коротким топотом чьих-то уставших ног. 

Ведь этой ночью лестничной площадке остались только двое.

Чемодан Мисс Грейнджер и старик.

Чемодан стоял, прислонённый к стене с облупившейся штукатуркой. Он был массивным, из добротной, когда-то дорогой кожи, теперь покрытой сетью царапин и потёртостей. На его боку застыла капля талого снега, как последняя слеза. Он излучал ауру глубокой обиды. Его не взяли на сцену примирения. Наоборот, оставили здесь, на холодном каменном полу, сначала слушать ссору, доносившуюся из-за двери, а потом и этот унизительный разнос.

Старик, мистер Фелпс, тоже стоял, тяжело дыша. Адреналин от выплеска праведного гнева начал отступать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях и знакомую, ноющую боль в пояснице и коленях. Он поправил ночную шапочку, от которой помпон съехал набок, и уставился на чемодан.

Чемодан, в свою очередь, молчал. Но его молчание было красноречивее любой тирады.

— Ну и дела, — пробормотал мистер Фелпс. 

      Он сделал шаг к чемодану, скрипнув паркетом под вязаным носком. Включил фонарик на лбу, присмотрелся. Качество кожи — хорошее, фурнитура — латунь, не какая-нибудь дешёвая позолота. Замок сложный, магический, но с классическим механическим дублированием. Уважение к ремеслу сквозь века.

— Хозяева твои там друг друга, видимо, поедом едят, а ты тут мокнешь. Непорядок.

Фелпс потянулся, хрустнул позвонками и неожиданно для себя самого взялся за ручку чемодана. Тяжёлый, зараза, набит под завязку, вероятно, книгами. У этой девицы, судя по всему, кроме гнева и упрямства, был ещё и неплохой интеллект.

— Ладно уж, — вздохнул старик. — Один старый дурак другому. Пойдём, что ли.