natalis dies.

birth is not the beginning; death is not the end. (Zhuang Zhou)

Всё было готово к похоронам.

Вот только скорбные лица каменных ангелов на кладбище, окутанных молочным туманом и покрытых мелкими каплями холодной росы, взирали своими бездушными глазами на пустую могилу.

Госпожа Фарфалла была безутешна. Её единственный сын, долгожданный и с таким трудом вымоленный у неба ребёнок скончался, не дожив до совершеннолетия. Болезнь, с рождения мучившая юного господина, наконец, взяла своё.

Ничто не могло её утешить, и нависающий над всем поместьем полог траура повергал её в ещё большее отчаяние. Её глаза опухли и покраснели от непрекращающихся слёз, а взгляд приобрёл пустое и застекленелое выражение, словно был обращён куда-то в глубину её непроглядного горя.

Её муж, маркиз делла Фарфалла, отличался большей стойкостью. Он сносил свою печаль благородно и молчаливо, как и подобает джентльмену, обременённому высоким статусом. Он был всё время подле жены, надеясь тем самым облегчить страдания её бедной души, но даже это обстоятельство не могло значительно повлиять на самочувствие маркизы.

Госпожа Фарфалла больше не могла иметь детей.

Она находилась в той стадии отчаяния, когда люди решаются на любое безумство, способное хоть немного приблизить их к желаемому. А госпожа желала в ту минуту лишь одного — чтобы её ребёнок был снова подле неё.

Словно на беду, в то же время до её слуха дошла молва о чародее, медиуме, способном взывать к душам умерших и говорить с ними. Люди склонны приукрашивать слухи, и этот случай не стал исключением. Говорили всякое: кто-то называл этого человека шарлатаном, кто-то вменял ему в заслуги едва ли не воскрешение мёртвого из могилы. Все рассказчики сходились лишь в одном: что талант этого медиума был так велик, а его близость с миром духов так сильна, что, несмотря на молодость, волосы его окрасились пеплом, подобно умудрённому годами старцу.

Госпожа, едва услыхав истории об этом медиуме, пожелала непременно с ним увидеться. Вдруг всё же существует чудо в мире, и её любимый сын вернётся к ней на этот свет? Одна лишь мысль о вероятности этого события грела маркизе душу, и не прошло и пары дней, как медиум был приглашён в поместье, а все приготовления к похоронам отложены на неопределенный срок.

Он появился на пороге, облачённый в чёрный балахон с низко опущенным на лицо капюшоном. Рукава и подол балахона украшала вышивка серебряными нитями с изображением мистических знаков, непонятных для непросвещённых людей.

Прежде, чем перейти к делу, хозяин и хозяйка дома пригласили гостя в гостиную, где и объяснили суть своего желания. Они возлагали большие надежды на чудесные способности медиума, хотя сомнение всё ещё не покинуло их умы окончательно. Особенно настороженно к этой затее относился маркиз, но в данный момент все его материалистические доводы уступали желанию угодить несчастной жене.

Медиум выслушал их рассказ молча, не прерывая, и только в конце поднял из-под капюшона взгляд. Почти полностью чёрные, бездонные глаза, в которых, казалось, притаилась сама древняя тьма, смотрели холодно и строго, когда он предостерегающе произнёс:

— Вы действительно уверены в своём желании? Подобный ритуал может повлечь за собой непредвиденные последствия. Взаимодействие с миром мёртвых никогда не проходит бесследно для живых.

Но госпожа была тверда в своём неуклонном желании, и согласна на всё, что могло бы облегчить тяжесть на её душе и хотя бы на короткий миг прервать её разлуку с сыном. Уважая горькую решимость маркизы, медиум согласился выполнить её желание настолько, насколько это окажется ему по силам, и супружеская чета, преисполненная тревожного предвкушения, проводила гостя в подземный склеп, что скрывался ниже первого этажа старого поместья.

Стены склепа, выложенные из чёрного камня, освещал тусклый свет свечей — единственного освещения в этом мрачном подземном царстве. В самом его сердце, за каменной аркой, расположилась каменная плита, на которой ныне покоилось бездыханное тело мальчика лет четырнадцати на вид. Напротив, под противоположной от входа аркой, был установлен витой аналой, где некогда размещалось священное писание, используемое для отпевания усопших. Но стоящий перед ним человек был отнюдь не священником, а раскрытая перед ним книга, с исписанными латынью пожелтевшими страницами — не псалтырем.

Опустив голову над книгой, медиум вполголоса зачитывал заклинание, производя мимолётные замысловатые движения руками. Атмосфера в подземелье, и без того угнетающая, казалось, с каждым его словом становилась всё мрачнее, и от движений его рук сам воздух будто колебался незримыми волнами. Господин и госпожа Фарфалла стояли неподалёку, пристально наблюдая за действиями чародея, не решаясь вмешиваться в ход ритуала, не произнося ни слова и будто не дыша.

По мере того, как ритуал подходил к завершению, голос медиума становился всё громче, а амплитуда его движений всё шире. Наконец, он вскинул обе руки вверх, подняв голову и устремив взгляд на каменную плиту и худенькое тело перед собой, громко воскликнув:

— Surge, renascendi, responde!

Огонь свечей слабо колыхнулся, как от дуновения ветра, и в чёрных глазах медиума полыхнули языки пламени. Госпожа вздрогнула, как от лихорадки, и плотнее прижалась к мужу, всё это время трепетно обнимавшему её. Маркиз, так же, как и супруга, не отнимал взгляда от бледного лица своего сына.

Холод волной прошёлся по телам всех присутствующих, свечи едва не погасли. На какое-то время в подземелье воцарилась гробовая тишина, из которой, как звон колокольчика, тонко и надломлено раздалось:

— Отец! Матушка!

Лицо медиума выражало ликование. Он обратил взгляд, преисполненный довольства проделанной работой, к супружеской чете... и застыл, взглянув на их лица, не выражающие ничего, кроме непонимания и нарастающего волнения.

Видеть призраков могут только чародеи.

Они не видели, как с каменной плиты поднялась и приблизилась белая, едва различимая тень. Не видели радость на лице своего сына, медленно, но неизбежно сменившуюся на печаль от того, что отец с матушкой не отзываются на его голос. Призрак возвёл на медиума свои стеклянно-белые глаза, ища утешения, и тот, в свою очередь, ответил ему участливым взглядом, давая понять, что видит и слышит его.

— К сожалению, дух вашего сына слишком слаб, а ваша чувствительность слишком мала, чтобы вы могли его увидеть, — произнёс он с едва различимой горечью в голосе. — Но, если вы желаете, в моих силах помочь вам его услышать.

— Желаем, непременно желаем! — отозвалась госпожа, собрав в себе остаток сил и ещё не погасшей в её груди надежды.

Они переместились в небольшую комнатку, смежную с гостиной. Медиум распорядился плотно задёрнуть шторы и зажечь на столе единственную свечу, а после усадил хозяев за стол. Сам же сел напротив.

— Сомкните руки в круг: одну протяните мне, другую — друг другу. Закройте глаза и глубоко вздохните, успокойте дыхание и дух. Не говорите ни слова, не открывайте глаз и не разнимайте рук, иначе связь прервётся.

Господа в точности исполнили все указания. Маркиза взялась за левую руку медиума своей правой рукой, её супруг — левой за правую, свободными же руками они сжали ладони друг друга и закрыли глаза. Медиум опустил веки и отчётливо произнёс:

— Qui non audierunt, audiant. Qui loqui non possent, dicant.

В темноте маленькой комнатки, за пределами отблесков свечи, позади господ Фарфалла, тихонько притаилась белая тень. Закончив заклинание, медиум поднял на неё взгляд и произнёс:

— Спиро, говори. Они тебя слышат.

Тень заколебалась и затрепетала, словно разом растеряв все слова, что теснились в её хрустальной груди. Несколько мгновений спустя, словно набравшись духу, призрак сбивчиво заговорил:

— Матушка!.. Отец! Это я, Спиро, я здесь, я никуда не ухожу!.. Я останусь с вами, я не оставлю вас. И пусть вы не видите меня, но я буду оберегать вас, обещаю!

Едва знакомый голос сына зазвучал где-то совсем близко, за её спиной, госпожа Фарфалла содрогнулась и испустила судорожный вздох. Она уж было хотела поднять руку и накрыть ладонью дрожащие губы, но её муж, видимо, почувствовав её намерение, сжал руку жены крепче, не давая разорвать круг. Переведя дыхание, госпожа немного успокоилась и сжала руку мужа в ответ.

Видя реакцию своей матери, призрак продолжил говорить:

— Матушка, не волнуйся. У меня всё хорошо! Я не чувствую слабости, не чувствую боли. Я могу ходить, где хочу... Я больше не болею, мама!..

На последних словах маркиза не выдержала и всё же отняла руку, закрывая лицо. Её плечи мелко подрагивали, а по щекам скатились крупные слёзы.

Видя, что круг разомкнулся, и нет смысла продолжать, медиум отпустил руки супругов, однако взгляд его был устремлён куда-то за их спины. Он внимал воле четвёртого присутствующего в комнате.

— Юный господин Фарфалла желает, чтобы его похоронили на территории поместья, а не городском кладбище. И чтобы вы сохранили в его комнате всё так, как было при нём; уборка в ней пусть производится так же, как и во всех прочих комнатах в доме. Запирать на ключ нет необходимости.

Супруги обязались в полной мере выполнить последнюю волю своего сына. Они поблагодарили медиума за работу и были готовы щедро расплатиться с ним, но тот не взял денег, объяснив свой поступок тем, что "нет ничего дороже воссоединения семьи". Всё ещё пребывая в состоянии, подобном разбитой и собранной вновь воедино стеклянной вазе, маркиз с маркизой проводили чародея, исполнившего свою роль в полной мере, раскланиваясь перед ним в рассеянных благодарностях, ибо только на такие и были способны.

Когда все церемонии были завершены, время перевалило глубоко за полночь. Покинув поместье Фарфалла через парадный вход, медиум завернул за угол, не доходя до ворот, ведущих на улицу. Убедившись, что улица пуста, и никто не наблюдает за ним из окон поместья, он опустил капюшон своего балахона. Лёгкое дуновение воздуха, поднятое движением капюшона, словно смахнуло с его головы покров белого пепла, и в свете уличного фонаря блеснули медно-рыжие пряди.

— Я исполнил своё обещание. Ты доволен?

На крыльце чёрного хода, что выходил из потайной комнаты поместья, его ждала белая тень, притаившаяся в темноте, и в ответ на вопрос весело рассмеялась.

— Очень. Мне страшно нравится быть привидением. Теперь для меня не существует никаких преград! Ни холод, ни лихорадка не смогут до меня добраться. Спасибо тебе, братик!

— Не за что, — отвечает медиум, опускаясь на крыльцо и устало приглаживая волосы. — Никогда не тратил столько сил разом. Я впервые проворачиваю что-то подобное, поэтому, прошу тебя: будь осторожен и слишком не увлекайся. Живым вредно долго находиться с мёртвыми.

— Конечно, конечно, братик! — смеялся призрак, явно пропустив все предостережения мимо ушей. — И всё же, как чудно́: матушка с отцом совсем тебя не признали. Да что там: даже я не сразу догадался, что это ты. До чего ты забавный, братик.

— Тем лучше: тётушке с дядюшкой вовсе незачем знать, чем я занимаюсь. И ты лучше позабудь обо всём, что сегодня здесь было.

— Да кому я могу рассказать!.. — вздохнул призрак. — И куда ты теперь направишься? Ты ведь обещал, что не оставишь меня.

— Однако это обещание мне придётся нарушить. Мне нельзя оставаться здесь, — он поднялся, вполоборота обернувшись к собеседнику, видимому только ему одному. — А пока будь счастлив, Спиро.

В комнате царит лёгкий голубоватый сумрак из-за наполовину задёрнутых штор. Посреди комнаты, в самом центре стоит большая кровать с пышным балдахином; пожалуй, слишком большая для худенького одиннадцатилетнего мальчика, которому она принадлежит. Вид у него крайне болезненный: бледная, тонкая кожа с отчётливо видными венами имеет холодный оттенок, что придаёт лицу сходство с мертвецом; из-под пышного одеяла видны его тонкие белые запястья, испещрённые венами, с выступающими косточками.

Юный господин должен сейчас отдыхать, для того слугами и зашторены окна, но он не спит. Рядом с кроватью на бархатной табуретке сидит рыжеволосый подросток лет пятнадцати, и они ведут оживлённую беседу. Во время таких разговоров подёрнутые легкой пеленой голубые глаза больного мальчика загораются неподдельным интересом. Они говорят обо всём, но чаще всего — о прочитанных книгах. В то время, когда болезнь не слишком буйствует, основное доступное развлечение для Спиро составляет чтение. С этого и началась когда-то их дружба во время очередного визита семьи Виетти в поместье Фарфалла. Спиро обнаружил необычайную эрудированность для своего возраста и оказался весьма интересным собеседником. Детей в поместье больше не было, потому мальчик всегда радовался визиту кузена, который, пожалуй, единственный мог его развлечь.

Однако сегодня юный господин Фарфалла больше слушал, чем отвечал, и, кажется, прибывал в то и дело накатывающей на него задумчивости. Наконец, в паузе между разговором, он тихо, словно самому себе, произнёс:

— Мне кажется, я скоро умру.

Потом, немного задумавшись, ещё тише добавил:

— Я не хочу умирать.

Его собеседник тотчас замолчал, и в комнате на время повисла тяжёлая пауза, совсем несвойственная детской беседе. Тем не менее, подобные размышления не удивили гостя: тот и сам догадывался о присутствии у кузена подобных мыслей, но не решался самостоятельно ворошить больную для собеседника тему.

Обдумав про себя какую-то мысль, подросток заговорил первым.

— Когда... Если ты умрёшь, я верну тебя. Я знаю, как. Я читал. Мне нужно только научиться.

Мальчик поднял на него озадаченный взгляд и недоуменно моргнул.

— "Вернёшь"?.. Как?.. Ты что, умеешь воскрешать мёртвых?..

— Нет. Но я знаю, как связываться с духами. Я сам их видел. Это не сложно, нужно только... Научиться... Мне понадобиться время, но я думаю, что смогу.

И, немного погодя, он с жаром прибавил:

— Я помогу тебе вернуться. Обещаю! И ты будешь совсем как живой; нет, даже лучше. Сможешь ходить, где хочешь; и жара, и холод будут тебе не страшны. И никакие болезни тоже! И я буду с тобой.

Всё ещё недоумевая, мальчик выслушал его и мягко, слабо улыбнулся.

— Всё-таки ты такой хороший человек.

А, подумав, взглянул на собеседника уже более серьёзно, только в его бледно-голубых глазах мелькнули озорные искорки.

— Но запомни: ты пообещал!