напиши мне
эмя— Ненасытный, тебе ещё мало? — тихо фыркает Гу Юнь.
Он охотно расслабляется, позволяя крепким рукам осторожно обвить его стройную талию. Чан Гэн совсем близко, прижимается щекой к груди, целует старые боевые шрамы; он сам как открытая книга, не стесняется всех мрачных следов на коже, которые остались ему в наследство за жестокое детство. Он чуть вздрагивает, когда Гу Юнь задумчиво проводит пальцами по ним, невольно мечтая о том, что мог бы просто стереть их — как и воспоминания обо всём плохом.
Гу Юнь ловит косой взгляд и чуть улыбается, лукаво подмигивает:
— Если ты из-за них всё ещё переживаешь, то просто положись на мой вкус. Я выбрал бы только самого прелестного красавца.
Кажется, Чан Гэн только хитрит, изображая легкую обиду. Склонив голову будто бы в задумчивости, он неожиданно прикусывает нежную кожу в низу живота Гу Юня. Этот бессовестный наглец-белоглазый волк пользуется неожиданностью — прежде, чем Гу Юнь пережидает легкое головокружение от сладко-терпкой боли и может хорошенько обругать его, Чан Гэн чуть сильнее сжимает зубы, выбив с губ Гу Юня неподобающий стон, и нехотя отпускает покрасневшую кожу. Следом, нисколько не стесняясь, зализывает укус, как дикий зверь, и поднимает голову, чтобы встретить возмущённый взгляд своего ифу.
— Сделаешь для меня кое-что? — тихо просит Чан Гэн. Зрачки его расширены, но Гу Юнь спокоен: знает, что больше никогда не увидит их раздвоенными. — Тогда пообещаю сегодня не кусаться. Слово императора.
— Да мне старых ран хватает! — тяжело вздыхает Гу Юнь. Подумав, осторожно спрашивает:
— Что ты там хочешь?
Чан Гэн с готовностью поднимается с постели. Откинувшись на мягкую меховую шкуру, Гу Юнь с любопытством наблюдает, как он отходит к столу, задумчиво касается лепестков на ветви абрикоса и берет кисточку и разведённую тушь. Брови Гу Юня в удивлении приподнимаются.
Опустившись на колени, Чан Гэн обеими руками протягивает кисть. Гу Юнь машинально принимает её, но смотрит недоверчиво и непонимающе, только смутно догадываясь, что у него просят.
— Напиши письмо.
В воздухе повисает тишина. Гу Юнь рассеянно крутит в руках кисть, делая вид, что ещё не понимает, что от него хотят — и ждёт бумагу для письма.
Гу Юнь всё понимает. Он не может оторвать взгляда от предложенного холста смугловатой кожи, покрытой шрамами. Он не знает, что написать; теперь, когда они оба в безопасности, он может не спешить — и без того успеет сказать всё, что хочет. У них целая вечность впереди. Письма больше не нужны.
Почерк, передававшийся в семье Аньдинхоу из поколения в поколение. Чан Гэн так любит его, что хотел бы впитать всем своим существом — и предлагает всего себя для письма. Гу Юнь медлит, оглядывая его; чуть поджатые губы Чан Гэна, он сам, покорно стоящий на коленях перед ним — в ушах будто звенит от переполнивших вдруг чувств и предвкушения. Покачав головой, Гу Юнь поднимается с постели и, наткнувшись на угол кровати, всё-таки добирается до столика со своим самым простым моноклем. Вернувшись, он устраивается на краю постели и жестом просит протянуть руку.
Чан Гэн слушается. Он старательно терпит щекотные прикосновения кончика кисти, жадно глядя на сосредоточенное лицо Гу Юня.
«Уважай своего ифу»
Это вряд ли исправит его глупого маленького императора, но Гу Юнь не оставляет даже призрачной надежды на это. Чан Гэн не улыбается на эту шалость; он с затаённым восхищением смотрит на то, как любимый почерк смотрится на его собственном теле.
Густая маслянистая тушь легко скользит по обнаженной коже, и Гу Юнь уже не так долго думает, прежде чем решиться оставить новые надписи. Дежурные полузабытые фразы из писем смешиваются с признаниями; Гу Юнь чувствует, как у него инстинктивно перехватывает дыхание от воспоминания о фронте. Короткие минуты, когда он составлял письма Чан Гэну, приносили надежду и страх. Тогда он старался написать достаточно, чтобы не жалеть, если бы это письмо оказалось для них последним.
«Надеюсь, ты счастлив»
«Пообещай снова пойти со мной любоваться цветением абрикосов в саду»
Иероглифы ложатся на плечи, руки, шею, ключицы, грудь, живот. Ласточки-черточки из туши — предвестники новой весны вдвоём; Гу Юнь любит украшения и любит украшать. Он не против того, как после долгих ночей вдвоём на нем расцветают алые и тёмные метки поцелуев, засосов и укусов; вот только теперь он может отыграться.
Чан Гэн теперь тоже совсем свой.
«Я рад, что мы можем больше не разлучаться»
Выводит свою размашистую подпись на груди, у бьющегося ради него и за него сердца, перекрывает старые шрамы. Иероглиф «Гу» поверх белёсого следа, «Юнь» — на огрубевшем неровном рубце.
Чан Гэн, доверчиво поднявший лицо, не видит этого, но на его щеке Гу Юнь оставляет всего одно слово.
люблю