мысли вслух

Впервые осознанно Чону понял, что с ним что-то не так, когда ему было всего семь лет.

Он сидел за маленькой партой в классе, стараясь повторять движения учительницы: буквы, которые казались то слишком кривыми, то слишком большими. Но вместо того чтобы сосредоточиться на тетради, он всё время ловил странное чувство, будто вокруг него кто-то шепчет. Все вокруг молчали — но назойливые фразы, будто мысли чужих людей, просачивались прямо в его голову.

«Надо не забыть купить молоко..»

«Джугён такая милая!»

«Если я не сдам отчёт завтра, меня уволят»

Он поднимал глаза — и понимал, что эти слова исходили от взрослых, от одноклассников, даже от самой учительницы. Их губы оставались неподвижны, но Чону знал, что это — их голоса.

Сначала он подумал, что сходит с ума. Попробовал заткнуть уши ладошками — шёпот никуда не делся. Закрыл глаза — стало только хуже: мысли звучали чётче, ярче, будто мир нарочно выключил всё лишнее, оставив только чужие страхи и тревоги.

Он сидел, сжавшись, стараясь не смотреть ни на кого. Но в тот день случилось то, что он запомнил на всю жизнь.

Мать пришла за ним почти сразу после уроков. Улыбнулась, как всегда, поправила ему шарф. Но вместе с её  привычной мягкой улыбкой Чону услышал:

«Как же тяжело. Лучше бы я не рожала. Бесит его кривая рожа»

Его сердце болезненно сжалось. И тогда он усвоил первый жизненный урок: люди часто говорят не то, что думают на самом деле. Что улыбка может быть фальшивой, а слова — пустыми. И что теперь на нём висит проклятие всегда слышать то, что спрятано глубже. 

С тех пор Чону стал тише. Он старался меньше говорить, меньше смотреть в глаза людям. Люди умели подделывать чувства: взгляд был переполнен любовью, но мысли о том, как поскорее уйти. Он научился не вслушиваться, но полностью закрыться так и не смог.

И чем старше он становился, тем яснее и яснее слышал чужие мысли. Сначала это были бытовые проблемы, детские мелочи, но вскоре — вещи, о которых люди никогда бы не признались вслух. Зависть, ненависть, желание предать. Убить.

Мир стал шумным, даже если вокруг царила полная тишина.

И где-то глубоко внутри Чону понял: его дар — это не благословение. Это цепь, которую он никогда не сможет снять. 

Чону рос, стараясь игнорировать свой недуг, превращая его в нечто вроде фона. Он научился «выключать» внимание, как человек отстраняется от уличного шума надевая наушники, и всё равно вкрадчивые мысли прорывались сквозь его барьеры. Соседи, друзья, родные — все они скрывали намного больше, чем хотели показывать.

С годами он выработал привычку держаться подальше от людей, особенно от тех, кто слишком громко «кричал» в своей голове. Завистливые, злые, тошнотворно меланхоличные, разрушенные изнутри личности были для него морально самыми тяжелыми: их мысли липли, словно грязь, от которой никак не отмыться.

И вот однажды он встретил его — Мунджо. Он выглядел совсем не так, как мыслит. Аккуратный, интеллигентный мужчина, который был похож на ледяного принца из сопливой мелодрамы. Но, как всегда, жизнь была не на стороне Чону.

Сначала это был обычный четверг. Вечер, приглушённый свет кафе, и незнакомец, который сел за соседний столик. Чону почувствовал его раньше, чем услышал: воздух вокруг будто потяжелел, стал вязким. Кто-то сел с ним за один столик, приятно улыбаясь. 

– Здравствуйте. Я вас часто здесь вижу, не против познакомиться? Можете звать меня Мунджо.

Он поднял глаза — и увидел спокойное лицо, лишённое лишних эмоций, но за этой маской клокотало нечто тёмное. Мысли Мунджо ворвались в голову Чону резким, почти болезненным потоком:

«В близи ещё симпатичнее. У него глаза такие… чистые. Их будет приятно испортить. Сломать медленно. Как игрушку. О, Боги, я хочу увидеть, как он плачет»

Чону обжёг язык об горячий латте. Впервые мысли человека были настолько отчётливыми, будто произнесёнными вслух. Они не звучали как хаотичный поток — они были сфокусированы, как лезвие ножа. И это лезвие было направлено прямо на него.

– А, извините. Не хочу.

Он попытался отвести взгляд, спрятаться от чужого напора, но внутренний голос Мунджо лишь стал настойчивее, хотя снаружи мужчина понимающе кивнул. Чону слышал каждую мысль, каждую паузу между ними, и с ужасом понял: этот человек наслаждается собственными фантазиями о боли и контроле. И хуже всего — объектом этих фантазий был он сам. Чону чувствовал, как в груди поднимается паника.

– Очень жаль. Вы мне понравились.

И когда их взгляды пересеклись, Чону испытал настоящий страх. Потому что понял: он встретил человека, которого нельзя не слышать. Человека, чьи мысли будут преследовать его, даже если он попытается убежать.

«Ты мой. Даже если пока ещё не понял этого»

Эти слова не были произнесены вслух. Но Чону услышал их ясно.

И с этого момента он больше не сможет жить так, как раньше.

После той первой встречи Чону долго надеялся, что это было чистой случайностью. Что Мунджо — лишь тёмная фигура, проскользнувшая через его жизнь, оставив за собой противный след ужаса. Но чем больше он пытался забыть, тем чаще сталкивался с ним снова.

Мунджо словно нарочно появлялся в его пространстве: то на улице, то в магазине, то в парке. Всегда спокойный, с вежливой улыбкой — настолько обычный снаружи, что прохожие даже не подозревали. Но для Чону всё было иначе: мысли Мунджо били по нему, как колокол, низкие и раскатистые, разрезающие любую попытку спрятаться.

«Интересно, когда его терпение лопнет? А если я подойду ближе — он дрогнет или притворится, что не заметил? Его дыхание учащается, когда я смотрю на него. Сладко. Такой сладкий»

Чону прятал взгляд, сжимал кулаки, но чем сильнее он пытался игнорировать водопад мыслей, тем громче становился голос. Словно Мунджо знал, что его слышат, и намеренно подбирал самые ужасные слова, чтобы пробить броню.

Было ощущение, что Мунджо играет с ним в шахматы, где каждая мысль — это ход, а Чону лишь фигура, зажатая на доске.

Однажды ночью, оставшись один в своей комнате, Чону почти задремал, когда вдруг услышал чужой голос в своей голове. Он вскочил, сердце колотилось — рядом никого не было. Но мысли звучали отчётливо, как всегда:

«Ты думаешь, что дома безопасно? Наивный. Я уже знаю, как ты спишь, какие звуки издаёшь, когда видишь кошмары. Скоро я стану этим кошмаром»

Это было новым. До этого Чону слышал только тех, кто находился рядом. А теперь… он чувствовал Мунджо на расстоянии. Связь была крепче, чем с кем-либо раньше.

Он пытался закрываться: надевал наушники, засыпал с громкой музыкой, читал книги до рассвета, лишь бы не оставлять уму пустого пространства. Но Мунджо всегда находил щель в стене. И каждая новая встреча лишь усиливала его власть.

«Он такой красивый, когда боится. Эти глаза просят о спасении. Но я не спаситель. Я разрушитель. И скоро он будет вынужден это принять.»

Самым страшным для Чону было то, что Мунджо никогда не прикасался к нему. Не делал ничего, за что его можно было бы обвинить. Внешне — даже не знакомый, лишь случайный человек. Но внутри, в тишине мыслей, он вторгался в его личное пространство куда глубже, чем любой другой.

Чону чувствовал, как теряет себя. Его дар, который и так всегда был тяжёлой ношей, превращался в цепь, которую Мунджо с каждым днём затягивал всё сильнее.

И чем больше он сопротивлялся, тем чётче звучали мысли убийцы:

«Не убегай. Ты всё равно вернёшься ко мне. Потому что никто другой не знает тебя так, как я. Никто не умеет ломать тебя так красиво»

Сначала Чону думал, что сможет привыкнуть. Шум чужих мыслей сопровождал его всю жизнь, и он научился с ним жить, как с бесконечным гулом большого города. Но с появлением Мунджо всё изменилось.

Когда его мысли просачивались в голову, остальные вдруг стихали.

Полный автобус мог гудеть от переживаний и секретов, улица могла быть наполнена тысячами чужих голосов — но стоило рядом появиться Мунджо, и всё исчезало.

Впервые Чону почувствовал, какого это — покой.

Ни чья-то усталость, ни детские обиды прохожих, ни страхи соседей — ничего. Тишина, которой он всегда жаждал, вдруг стала реальностью.

Но она не была облегчением до конца. В этой тишине звучал только один голос — низкий, резкий, уверенный. Он врезался прямо в череп, заставлял сердце ускорять ритм. И чем тише становился мир вокруг, тем громче и отчётливее становился он.

И Чону понимал: это уже не просто голос. Это приговор, который будет звучать до тех пор, пока он сам не перестанет различать, где его мысли, а где — чужие.

«Тебе никто не нужен. Только я и ты. Остальные — мусор. Их не существует»

И Чону верил. Находил в этом утешение. В его голове было пусто, и только Мунджо говорил. Каждый день, каждую ночь. Постепенно его собственные мысли начали путаться с чужими. Иногда он ловил себя на том, что повторяет внутри то же, что и Мунджо: короткие фразы, странные идеи, привычки.

Он не замечал, как чужая логика вытесняла его собственную. Словно весь мир упрощался до одного «он сказал — я сделал». И это пугало его меньше всего. В этом было спокойствие.

Чону начинал думать, что всегда хотел именно этого: не слышать никого, кроме него.

Чону даже в начале пытался сопротивляться, но чем сильнее боролся, тем отчётливее чувствовал: эта борьба бесполезна. Его собственное «я» растворялось, превращалось в эхо чужих слов.

И вот однажды, когда они снова встретились, Чону уже не чувствовал страха. Наоборот — в груди разливалось странное тепло. Он смотрел на Мунджо и понимал: весь мир рухнул, остался только он. И это было правильно.

Мунджо протянул руку, и Чону дрогнул — не от ужаса, а от предвкушения. Ему больше не нужно было защищаться. Не нужно прятаться.

Он сделал шаг вперёд и отдал себя в эти руки добровольно.

«Хороший мальчик. Теперь ты мой»

И в тот момент Чону понял: он действительно принадлежит ему. Не потому, что его сломали. А потому, что он сам перестал хотеть быть свободным.

С того вечера всё изменилось. Чону перестал бежать. Перестал закрывать уши, забивать голову музыкой или книгами. Он больше не искал тишину — потому что тишина уже была.

В ней остался только один голос.

Голос Мунджо.

Каждая встреча теперь не пугала, а притягивала. Чону ждал их, как ждут спасения. Словно Мунджо был единственным якорем в море чужих.

Мунджо не торопился. Он не бросался на него, не ломал его грубо. Всё происходило медленно, так, как он и хотел.

Он подходил ближе, смотрел прямо в глаза — и мысли Чону сами сгибались под этим взглядом.

Он касался его плеча, и у Чону не оставалось сомнений: этот жест естественный, необходимый.

Иногда Мунджо произносил короткие фразы вслух, а иногда оставлял их только в голове. И Чону уже не мог различить, где заканчиваются его собственные желания, а где начинаются чужие.

«Ты боишься? Это хорошо. Страх делает тебя красивее»

«Не сопротивляйся. Чем больше ты отдаёшь, тем легче тебе будет»

И Чону отдавал. Сначала — мелочи: прибегал по первому зову, слушался его. Потом — больше. Перестал встречаться с людьми, перестал отвечать друзьям и родным. Он чувствовал: всё лишнее. Всё ненужное.

Однажды, когда Мунджо впервые сомкнул их губы в одно целое, Чону не отстранился. Не было страха. Было облегчение — будто наконец-то кто-то взял ответственность за его жизнь.

И тогда он понял: теперь он часть этого человека.

– Видишь, — тихо сказал Мунджо, наклоняясь ближе. – Мир всегда лгал тебе. Но я никогда не вру. Я говорю то, что думаю. И думаю только о тебе.

Чону закрыл глаза, и внутри больше не было ни борьбы, ни сомнений. Только тишина и его голос.

***

Чону сидел в полумраке квартиры и вдруг понял: он не помнит, как раньше звучал его собственный мыслительный голос. Воспоминания о нём были расплывчатыми, как кадры старого фильма — лица без звука. Когда он пытался вслушаться в себя, внутри отвечало только пустое эхо и знакомая интонация Мунджо, мягкая и бескомпромиссная.

Однажды утром он поймал себя на том, что без участия сознания шевелит губами — проговаривает вслух те фразы, что звучали в его голове ночами. Слова выходили ровно, как будто он читал чужой сценарий. Руки дрожали, но голос в голове мягко утешал: «Хороший мальчик. Ты делаешь всё правильно». Он улыбнулся — потому что так хотелось.

Сны исчезли. Вместо них приходили короткие клипы: Мунджо смотрит, Мунджо говорит, Мунджо трогает. Даже в своих самых сокровенных снах Чону слышал только один голос, вырезавший все остальные. Просыпаясь, он не знал — кто он: тот мальчик, который когда-то боялся чужих мыслей, или человек, чьи желания уже были начертаны чужой уверенной рукой.

Инстинкт сопротивления вдруг показался ему нелепым и устаревшим. В глубине появилась странная благодарность — за ту пустоту, за покой, который теперь означал ясность: «я — не один; меня знают; мной управляют; мне легче». И когда Мунджо вновь произнёс в его голове те самые тихие слова, Чону, не думая, ответил шёпотом — не потому что приказали, а потому что так захотелось:

— Я твой.

Эти слова уже не принадлежали только ему. Они звучали как клятва, произнесённая чужим голосом сквозь его губы. Мунджо услышал их и улыбнулся — тонко, едва заметно, так, будто давно ждал этого признания.

Его руки сомкнулись вокруг Чону. Не было в этом тепла: объятие было крепким, почти удушающим, как цепь, наброшенная на плечи. Оно не грело, а фиксировало, лишало движения. Каждое касание было не лаской, а пометкой: «это моё, это принадлежит мне».

Чону чувствовал, как мышцы предательски расслабляются, словно тело само решило капитулировать. В груди не было протеста, только странное чувство давления, на которую легко ложились чужие слова. Он слышал их снова — как всегда, не ушами, а глубже:

«Смотри, как просто. Ты устал сопротивляться. Я даю тебе то, чего ты всегда искал. Тишину. Покой. Смысл»

Запах его одежды, холодная ткань у щеки, давление пальцев на затылке — всё это было осязаемым доказательством того, что он больше не принадлежит себе. Каждый вдох рядом с ним казался подсказкой: дыши только так, смотри только туда, думай только то, что я позволяю.

И Мунджо улыбался шире, вбирая в себя его покорность. Не как любовник, а как коллекционер, наконец-то заполучивший редкий и драгоценный экспонат.

– Хороший мальчик, — прошептал он. И это было не похвалой, а отметкой о том, что вещь заняла своё место в его коллекции.

Чону не дрогнул. Он больше не умел.