my ex

Басы тяжелой клубной музыки плотными, осязаемыми волнами вибрировали где-то глубоко под ногами, прошивая половицы и отдаваясь гулким, ритмичным эхом прямо в грудной клетке. Этот звук казался живым организмом, который заполнял все пространство вокруг.

Ежегодная, традиционная вечеринка в честь окончания изнурительного сезона в Абу-Даби была в самом разгаре: алкоголь лился рекой, в воздухе витал дорогой парфюм, смешанный с запахом кальянов, а смех сотен гостей сливался в единый оглушительный гул.

Но для Шарля вся эта роскошная праздничная атмосфера с первой же минуты обернулась изощренной, медленной пыткой.

Главная и единственная причина этой ментальной казни стояла сейчас на первом этаже, прямо у подсвеченной неоном барной стойки.

Макс.

Он непринужденно откинулся назад, оперевшись локтями о мраморный край, искренне смеялся над чьей-то очередной глупой шуткой и лениво покачивал в руке наполовину пустой бокал с джин-тоником, в котором тихо позвякивали кубики льда.

Он выглядел пугающе спокойным, словно хозяин этого положения.

Словно у него внутри ничего не выжжено.

Они расстались долгие, невыносимые три месяца назад. И это не был красивый, кинематографичный финал из романов, с долгими, выстраданными разговорами по душам, взаимными слезами и фальшивыми обещаниями обязательно остаться хорошими друзьями.
Нет.

В памяти Шарля до сих пор отчетливо всплывали детали той ночи: оглушительные крики в душном гостиничном номере, тяжелый хрустальный стакан, со свистом прилетевший в стену и разлетевшийся на тысячи сверкающих осколков, и едкие, безжалостные обиды, бьющие точно в самые уязвимые, незащищенные места.

Инициатором этого разрыва был сам Шарль. В какой-то момент он просто осознал, что задыхается в этих разрушительных отношениях. Он смертельно устал от их вечного, маниакального соперничества, которое они, сами того не замечая, безбожно переносили с гоночной трассы прямо в постель. Устал круглосуточно делить себя на хладнокровного, расчетливого гонщика и влюбленного, уязвимого идиота.
В ту ночь он просто ушел, громко хлопнув дверью и свято верив, что это спасет их обоих. Что так действительно будет лучше.

Но реальность оказалась куда суровее. Весь этот вечер, стоило им обоим оказаться в пределах одного закрытого пространства, Шарля колотило мелкой, едва заметной дрожью. Внутреннее напряжение зашкаливало.

Он избегал Ферстаппена с каким-то параноидальным, судорожным упорством: поспешно уходил на продуваемую ветром террасу, как только высокая фигура Макса появлялась в дверях гостиной, и демонстративно отворачивался к Ландо, увлеченно делая вид, что слушает его болтовню, когда краем глаза ловил на себе чужой взгляд. Этот взгляд — тяжелый, немигающий, пронзительный взгляд блекло-синих глаз казался почти физически осязаемым. Он выжигал кожу на затылке Шарля даже через плотную, качественную ткань дизайнерской рубашки.

Когда это психологическое давление стало окончательно невыносимым, а воздух внизу начал напоминать раскаленный свинец, Шарль просто сбежал. Он ловко, стараясь не привлекать лишнего внимания, проскользнул сквозь полупьяную, танцующую толпу коллег и журналистов и стремительно поднялся по крутой винтовой лестнице на второй этаж особняка.

Здесь, наверху, царил совершенно другой мир. Было непривычно тихо, темно и прохладно от работающих кондиционеров. Шарль наугад толкнул первую же попавшуюся на его пути дверь — комната оказалась просторной, погруженной в полумрак гостевой спальней. В центре возвышалась огромная кровать, застеленная темным покрывалом, а с противоположной стороны раскинулось панорамное окно от пола до потолка, открывающее потрясающий, безмятежный вид на черный, подсвеченный редкими огнями яхт ночной залив.

Шарль обессиленно шагнул к стеклу и прислонился к его спасительной, ледяной поверхности лбом, прикрывая воспаленные глаза.
Ему было жизненно необходимо побыть в изоляции .

Просто перевести дух и заставить свое бешено стучащее сердце замедлить свой бег.

Едва заметный, сухой щелчок дверного замка прозвучал в абсолютной тишине спальни подобно оглушительному выстрелу стартового пистолета.

Шарль резко, почти испуганно обернулся, отлепляясь от окна. Его худшие опасения подтвердились мгновенно.

Там, в дверном проеме, полностью отсекая единственный путь к возможному отступлению, стоял Макс. Его фигура четко обрисовывалась на фоне слабого света из коридора. Не сводя с Шарля пристального, гипнотизирующего взгляда, Ферстаппен не торопясь, с леденящим душу спокойствием провернул ключ в замочной скважине. Раздался глухой стук блокировки, после чего Макс небрежным жестом опустил этот кусочек металла в глубокий карман своих темных джинсов.
Пути назад больше не было.

— Долго еще будешь от меня бегать, Леклер? — голос Макса, прозвучавший в тишине комнаты, был непривычно низким, с отчетливой хрипотцой, и от этого знакомого до боли звука по спине Шарля мгновенно пробежала предательская, горячая волна дрожи.

— Я не ..— Шарль упрямо вздернул подбородок вверх, из последних сил пытаясь сохранить остатки своего хваленого самообладания и сделать вид, что полностью контролирует ситуацию, хотя его собственное сердце в этот момент уже испуганно билось где-то в районе горла. — Я просто устал от этого бесконечного шума . Уходи, Макс. Нам с тобой абсолютно не о чем говорить. Все уже давно сказано.

— Правда? О не о чем? — Макс сделал неторопливый шаг вперед, сокращая дистанцию.

В густом полумраке гостевой спальни его силуэт казался еще более массивным, широким в плечах и оттого пугающе подавляющим. От него исходила волна чистой, концентрированной угрозы, что воздух между ними, казалось, затрещал от статического электричества.

— А мне вот показалось, — продолжал Макс, и в его голосе проскользнули бархатные нотки, — что ты весь этот чертов вечер только и делаешь, что неотрывно следишь за каждым моим шагом. Дергаешься от любого моего движения. Как испуганный, загнаный в угол кролик. 

Шарль коротко усмехнулся, хотя смех вышел каким-то натянутым и чужим.

— Не льсти себе.

За окном мерцали огни ночного Абу-Даби. Где-то далеко внизу продолжала греметь музыка, приглушенная стенами и расстоянием. Бас отдавался едва заметной вибрацией в стекле, к которому Шарль все еще стоял слишком близко. Воздух в комнате казался тяжелым, наполненным запахом дорогого парфюма, алкоголя и чего-то неуловимо знакомого.

Макс не ответил сразу.

Он просто смотрел.

Шарль ненавидел этот взгляд. Ненавидел то, как Макс всегда умел смотреть так, будто видел его насквозь, будто замечал все трещины под улыбкой.
Три месяца назад он убеждал себя, что больше никогда не окажется в подобной ситуации. Что сможет двигаться дальше. Что время действительно лечит.

Оказалось, время просто делает раны менее заметными. Но не менее болезненными.

Тишина между ними растягивалась все сильнее. Она заполняла комнату, просачивалась под кожу, заставляла вспоминать вещи, которые Шарль предпочел бы забыть. Случайные прикосновения в аэропортах. Бессонные ночи после гонок. Разговоры до рассвета, когда весь мир словно исчезал и оставались только они двое.

Шарль отвел взгляд первым.

Потому что смотреть на Макса было опасно. Потому что за три месяца он так и не научился оставаться равнодушным.

Макс медленно провел рукой по затылку, словно тоже подбирал слова. В его обычно уверенной позе появилось что-то непривычное — усталость, скрываемая за привычным упрямством.

— Тогда почему ты избегаешь меня?

Шарль почувствовал, как напряглись плечи.

Он отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает темную гладь залива. Отражение в стекле предательски показывало Макса за его спиной. Неподвижного. Ждущего.

— Пошел ты, — выплюнул Шарль, резко отлипая от холодного оконного стекла.

Его шаги по тяжелому ворсистому ковру были стремительными, почти паническими. Единственным желанием было пересечь эту душную комнату и скрыться за дверью, подальше от удушающего присутствия человека, который переворачивал всю его жизнь наизнанку.

— Дай мне пройти.

Но Макс не сдвинулся ни на миллиметр. Он стоял у самого выхода, словно монументальное изваяние, блокируя единственный путь к спасению.

Когда Шарль попытался рвануться вбок, обходя его по дуге, Ферстаппен срешил молниеносно. Его ладонь, перехватила Шарля поперек груди. Одним мощным, бескомпромиссным движением он впечатал Леклера спиной в стену рядом с дверным косяком.

Удар был не столько болезненным, сколько оглушающим — глухой стук лопаток о бетон, обшитый тонкими обоями, выбил из легких Шарля остатки воздуха. На секунду в глазах потемнело.

— Пусти, — прошипел Шарль, едва восстановив дыхание.

Он уперся ладонями в твердую, как броня, грудь Макса, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы несколько сантиметров личного пространства. Он толкал его со всей силой, на которую был способен, но с тем же успехом можно было пытаться сдвинуть с места бетонную стену. Макс даже не покачнулся. Его тело казалось налитым свинцом, непреклонным и подавляющим.

— Ты сам все разрушил, Шарль, — выдохнул Макс ему прямо в губы.

Расстояние между ними сократилось до критического минимума. Шарль почувствовал, как его накрывает плотная волна чужого тепла. Запах дорогого, крепкого алкоголя, смешанный с горьковатыми нотами его привычного парфюма и чем-то еще.

— Ты бросил меня, наговорил кучу дерьма, — продолжал Макс, и его низкий голос вибрировал от сдерживаемой обиды, — а теперь не можешь даже смотреть мне в глаза. Ты трус, Шарли.

— Потому что я ненавижу то, что ты со мной делаешь! — голос Шарля сорвался на отчаянный, надрывный шепот.

— Да? — на губах Макса мелькнула торжествующая усмешка.

Пальцы Ферстаппена грубо, не заботясь о нежности, зарылись в густые каштановые волосы на затылке Шарля. Он резко потянул их назад и вниз, заставляя Леклера запрокинуть голову. Этот жест полностью обнажил бледную, беззащитную линию шеи.

— Тогда почему ты сейчас дрожишь? Опровергни это.

И прежде чем Шарль успел выдавить из себя хотя бы слово, соврать или снова огрызнуться, Макс перечеркнул все пространство между ними и поцеловал его.

Макс целовал его жадно, выплескивая в этот поцелуй все, что копилось в нем долгие, невыносимые три месяца: каждую бессонную ночь, каждую каплю обиды, злости и глухого отчаяния. Он сминал чужие губы, властно, по-хозяйски вторгаясь языком внутрь, пробуя Шарля на вкус , словно пытался присвоить себе каждую его мысль, подчинить своей воле без остатка.

И самое страшное, самое унизительное для Шарля было то, что он ответил.
Вся его хваленая выдержка и тщательно выстроенные за эти месяцы барьеры рассыпались в прах за долю секунды. Разум отключился, уступая место чистому инстинкту. Шарль судорожно вцепился пальцами в плотные плечи Макса, сминая ткань его одежды, притягивая его к себе еще ближе, ломаясь под этим напором и отвечая на поцелуй с такой же дикой, неистовой, разрушительной страстью. Они словно пытались уничтожить друг друга в этом слиянии.

Хриплый, надломленный стон сорвался с губ Шарля, когда широкие ладони Макса скользнули вниз и забрались под подол его шелковой рубашки. Горячие, мозолистые пальцы, обожгли нежную кожу спины. От этого контраста по телу Шарля прошла крупная дрожь.

— Макс... — выдохнул он, едва сумев оторвать губы в коротком перерыве между поцелуями.

Но Ферстаппен не собирался давать ему передышку. Его губы уже спускались ниже, по подбородку к шее, оставляя на чувствительной коже влажные, обжигающие укусы, которые завтра наверняка превратятся в темные отметины.

— Заткнись, Шарли. Просто заткнись, — глухо прорычал Макс, и этот тон заставил внутренности Шарля сжаться в тугой узел.

Макс подхватил Шарля под бедра. Леклер, ведомый чистым рефлексом, инстинктивно обхватил его крепкий торс ногами, повиснув на нем и полностью отдавая контроль.

Всего два тяжелых, уверенных шага вглубь полутемной комнаты — и Макс бросил его на широкую кровать. Шарль повалился на мягкие простыни, а Ферстаппен мгновенно навис сверху, придавливая его своим весом, лишая малейшей возможности сбежать.

Где-то там, внизу, на первом этаже огромного дома, гремела вечеринка. Кто-то радостно и пьяно кричал, тяжелые, вибрирующие басы электронной музыки ударяли в потолок с новой, раздражающей силой, заставляя стекла слегка подрагивать. Но здесь, в полумраке второго этажа, за закрытой дверью, весь этот внешний мир перестал существовать. Пространство сузилось до размеров этой кровати, где существовали только они двое и их затянувшаяся война.

Одежда слетала с них в сумасшедшей спешке. Пальцы путались в ткани и дыхание было рваным.
Мелкие пуговицы на шелковой рубашке Шарля с тихим треском отлетели в разные стороны, теряясь где-то на ковре — у Макса просто не осталось терпения и сил расстегивать их одну за другой.

Леклера накрыло с головой осознанием того, как мучительно, как сильно он скучал по этому телу, по этой тяжести Макса сверху, по его рукам.
Никто никогда не сможет также.

— Тише, — прошептал Макс, едва дыша.

Он прикусил чувствительную мочку уха Шарля, заставляя того вздрогнуть. В то же время его рука медленно скользнула вниз, оглаживая бедро и заставляя Шарля резко захлебнуться воздухом от предвкушения.

— Там внизу люди, Леклер. Ты же не хочешь, чтобы они услышали, как ты стонешь подо мной? — его голос, прозвучал как прямое издевательство и одновременно как самый сильный афродизиак. Эта фраза подействовала на Шарля как мощный удар током, заставив все тело натянуться, словно струна.

Подготовка была быстрой, нетерпеливой, почти рваной. Им обоим в этот момент было абсолютно плевать на долгие прелюдии или осторожность — слишком много времени было упущено, слишком долго копился этот яд. Застарелая жажда друг друга и бурлящий в жилах адреналин требовали немедленного, агрессивного выхода.

Когда Макс вошел в него — глубоко, заполняюще, одним резким, уверенным толчком, — Шарль до крови прикусил собственную нижнюю губу, сдерживая рвущийся наружу крик. Острая, вспыхнувшая изнутри боль мгновенно смешалась с оглушительным, концентрированным наслаждением, что перед глазами на мгновение вспыхнули слепящие белые искры, а сознание на секунду поплыло.

— Смотри на меня, — жестко приказал Макс.

Он переплел свои пальцы с пальцами Шарля, сжимая их до хруста, и прижал его руки к матрасу по обе стороны от головы Леклера, полностью фиксируя его в своем подчинении.

Шарль с трудом распахнул затуманенные, влажные от подступивших слез глаза. Макс смотрел на него сверху вниз — взгляд его потемневших глаз был хищным, жадным, не отпускающим ни на секунду. Черты его лица были искажены и обострены от подступающего, острого удовольствия.

Ферстаппен начал двигаться. Сначала это были медленные, глубокие, почти мучительные фрикции. Он словно растягивал каждую секунду, заставляя Шарля сходить с ума от этого дразнящего, медленного темпа, заставляя его тело полностью привыкнуть и увязнуть в этих ощущениях. Но уже через пару мгновений темп изменился. Макс стал двигаться быстрее, жестче, вколачиваясь в него с каждым разом все яростнее, словно попадая в такт глухим, давящим басам, доносящимся снизу сквозь половицы.

Кровать под ними тихо, ритмично скрипела. Шарль в полузабытьи метался по простыням, его бледная кожа покрылась тонкой испариной, блестевшей в полумраке. В этот момент он чувствовал себя абсолютно беззащитным, вывернутым наизнанку, сломленным — и одновременно с этим абсолютно, оглушительно счастливым. Каждое движение Макса выбивало из него остатки мыслей, заставляя задыхаться и терять связь с реальностью.

Он физически не мог кричать из-за запрета Макса, поэтому лишь глухо, отчаянно скулил, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить собственные звуки. Но Максу этого было мало. Он перехватил его подбородок, заставив повернуть голову обратно, и снова накрыл его губы своими, забирая все эти рваные стоны и хрипы себе, разделяя их на двоих.

— Ты мой, слышишь? — шептал Макс между рваными, тяжелыми вдохами, обжигая своими губами его щеку и ухо. Темп стал предельным, сбивающим с ног, загоняющим Шарля на самую вершину, откуда был только один путь — вниз, в бездну. — Мой.

Шарль больше не мог спорить. Не сейчас, когда весь его мир сузился до размеров этой кровати, а способность связно мыслить была окончательно сожжена дотла.

Когда Макс в очередной раз — задел ту самую, сокровенную точку глубоко внутри, барьеры Шарля рухнули окончательно. Леклер судорожно, почти в судороге выгнулся навстречу этому толчку, напрочь теряя контроль над собственными руками. Его пальцы слепо впились в широкие плечи Ферстаппена, сползая по лопаткам и царапая крепкую кожу спины до ярких, горящих красных полос. Оглушительная, слепящая волна разрядки накрыла его с головой: Шарль кончил, беззвучно, одним лишь рваным выдохом выкрикивая имя Макса в звенящую пустоту полутемной комнаты, уткнувшись лбом в смятую подушку.

Через несколько бесконечно долгих секунд Макс, чьи движения стали лихорадочными и тяжелыми, сделал последний толчок. С глухим рыком он рухнул на него сверху, изливаясь внутри горячей, обжигающей волной. Его сильное тело навалилось всей своей весомой тяжестью, а рваное, горячее дыхание обожгло чувствительную кожу на шее Шарля.

Они лежали в абсолютной темноте гостевой спальни, тесно переплетенные конечностями, влажные от проступившего пота и полностью опустошенные.

Оглушительная музыка на первом этаже продолжала играть, тяжелые басы все так же мерно сотрясали стены особняка, люди внизу продолжали смеяться, пить и праздновать окончание сезона. Внешний мир не остановился из-за их взрыва. Он остался прежним, равнодушным и шумным.

Макс медленно, неохотно скатился вбок, давая Шарлю возможность наконец глубоко вдохнуть прохладный воздух комнаты. Но это отстранение длилось всего несколько секунд. Ферстаппен тут же властно притянул Шарля обратно к себе, не позволяя выстроить между ними даже сантиметр дистанции. Он обнял его со спины, намертво прижимая лопатки Леклера к своей широкой, все еще тяжело вздымающейся груди. Одна его тяжелая рука по-хозяйски легла Шарлю на талию, фиксируя его, словно заявляя права на эту территорию.

Шарль покорно закрыл глаза, не находя в себе сил сопротивляться. Он просто лежал неподвижно, кожей ощущая плотное, надежное тепло чужого тела и молча слушая, как постепенно, удар за ударом, выравнивается рваное дыхание Макса у его затылка.

Они ничего не решили этим сексом. Абсолютно ничего.
Завтра утром, когда над Абу-Даби взойдет безжалостное солнце, они неизбежно проснутся, и все их нерешенные проблемы, глупая человеческая гордость, застарелые обиды и невысказанные претензии вернутся на свои места с новой силой. Им снова придется смотреть друг другу в глаза в паддоке, делать вид, что ничего не произошло, и делить гоночный трек.

Но прямо сейчас, в этой темной, отрезанной от вселенной комнате, возвышающейся над шумной, чужой вечеринкой, Шарль с пугающей, кристальной ясностью знал только одно: от самого себя убежать невозможно, как бы быстро ты ни ехал.

И от Макса Ферстаппена — тоже.