#my_bodyguard

Глаза Чонгука горели — тёмным, опасным огнём. В них не было ничего, кроме голодной, дикой ярости. Тэхён вздрогнул — всем телом, до кончиков пальцев.

— Как ты посмел? — Чонгук наклонился ближе, дыша прямо в лицо. Голос низкий, вибрирующий от злости. — Ты, сучка Тэхёни? В клуб? Без своего телохранителя-папочки?

Тэхён дрожал. Губы тряслись, слова застревали в горле.

— Я... я просто...

— Что — "просто"? — Чонгук сжал его подбородок сильнее. — Просто решил, что можешь делать что хочешь? Просто забыл, что тебя могут убить? Просто плевать на то, что я за тебя волнуюсь?

У Тэхёна защипало в глазах. Не от обиды — от странной, тягучей смеси стыда и облегчения. Чонгук пришёл. Снова. Нашёл. Снова.

— Гуки... — прошептал он.

— Не смей, — рыкнул Чонгук, но голос дрогнул. Всего на секунду. — Не смей меня так называть, когда ты... когда ты...

Он не договорил. Отпустил подбородок Тэхёна, схватил его за запястье — то самое, которое ещё болело от наручников — и потащил к выходу.

— Мы уходим, — сказал он. — Домой.

— Чонгук, подожди...

— Молчать. Всё скажешь дома. Если я не убью тебя раньше.

Они вышли из клуба. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, резкий. Тэхён поёжился — в одной рубашке было зябко. Чонгук заметил это, выругался сквозь зубы, снял куртку и накинул ему на плечи.

— Сядь в машину, — приказал он, открывая дверь.

Тэхён сел. Чонгук обошёл машину, сел за руль. Завёл двигатель.

В машине было тихо. Только дыхание — тяжёлое, рваное — нарушало тишину.

— Чонгук, — тихо сказал Тэхён, глядя в окно.

— Что? — голос всё ещё жёсткий, но уже не такой ледяной.

— Ты пришёл.

Чонгук промолчал. Сжал руль так, что побелели пальцы.

— Ты всегда приходишь, — добавил Тэхён, и в голосе его дрожала какая-то странная, тихая нежность.

Чонгук выдохнул. Долго. Шумно.

— Потому что ты, Ким Тэхён, — сказал он, не глядя на него, — самый невыносимый человек на свете. И я, сука, не могу иначе.

Тэхён улыбнулся в темноту. Тихая, виноватая улыбка.

— Прости, — прошептал он.

Чонгук ничего не ответил. Просто нажал на газ, и машина рванула в ночь — домой, где им предстоял долгий разговор.

Они подъехали к дому уже глубокой ночью.

К дому Кимов стоял тёмный и тихий — огромная каменная громада на фоне чёрного неба. Только в холле и на втором этаже горел приглушённый свет — Чонгук оставлял его, когда уезжал, чтобы Тэхёну не было страшно.

Ирония судьбы. Страшно в итоге было ему.

Чонгук заглушил мотор. Несколько секунд просто сидел, сжимая руль так, будто хотел его сломать. Костяшки побелели, челюсть свело, в висках стучало — тяжело, мерно, как набат.

Тэхён сидел рядом, съёжившись в кресле, и не дышал. Он чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение — тяжёлое, грозовое, как перед самой страшной грозой. Даже не глядя на Чонгука, он знал: тот в ярости. Не в той показной, с криками и маханием кулаками, а в настоящей — тихой, глубокой, опасной.

— Выходи, — бросил Чонгук.

Голос низкий, глухой — не его. Чужой.

Тэхён открыл дверцу. Ноги почти не слушались — от страха, от холода, от чувства вины, которое камнем лежало на груди. Выбрался наружу, сделал пару шагов к дому.

Не успел и двух шагов сделать.

Чонгук обошёл машину быстрее, чем Тэхён успел моргнуть. Сильные руки схватили его за талию — жёстко, почти грубо, не оставляя ни миллиметра свободы. Мир перевернулся — Чонгук подхватил его на руки, словно Тэхён ничего не весил, и понёс к дому.

— Эй! — Тэхён дёрнулся от неожиданности, но сразу замер, когда запястье пронзило болью. Наручник натер кожу, рука болела. — Гуки, больно же...

— Молчи, — прорычал Чонгук сквозь зубы.

Он нёс его через холл. Шаги тяжёлые, злые, отдаются эхом от высоких потолков. Тэхён видел его лицо в профиль — сведённые брови, сжатые губы, желваки. Чонгук не смотрел на него. Смотрел только вперёд, как солдат на войне.

— Как посмел, а? — голос сорвался на рык. — Чёртов Ким Тэхён. Какого хрена ты вообще вытворяешь?

Он начал подниматься по лестнице — быстро, не глядя под ноги, будто нёс не человека, а мешок с картошкой. Тэхён инстинктивно вцепился в его плечи, чувствуя, как под пальцами напряжены мышцы. Чонгук кипел. Каждый вдох звучал как рык.

Дверь в спальню распахнулась с грохотом — Чонгук пнул её ногой, даже не замедляясь. Вошёл, не включая верхний свет, только тусклая лампа у кровати горела, отбрасывая мягкие тени на стены.

Не церемонясь, он швырнул Тэхёна на кровать.

Тот упал на спину, отскочил на матрасе, попытался приподняться на локтях — и замер.

Чонгук стоял над ним, тяжело дыша. Куртка расстёгнута, волосы растрёпаны, на скуле — тень от тусклого света. Глаза тёмные, почти чёрные.

— Ты совсем охуел? — начал он. Голос низкий, дрожащий от злости. — Тебе что, жить надоело? Или ты просто проверяешь, сколько раз я смогу тебя вытаскивать из дерьма, прежде чем сдамся?

Тэхён открыл рот — Чонгук резко поднял руку.

— Нет. Молчать. Сейчас я говорю. Ты будешь слушать.

Он сделал шаг ближе. Навис над кроватью, загораживая собой свет. Тэхён видел только его — огромного, тёмного, опасного.

— Ты — сын одного из самых влиятельных людей в этой стране, — голос стал тише, но от этого только страшнее. — У тебя брат, который готов ради тебя землю перегрызть. А ты... ты прёшься в этот сраный клуб, один, без охраны, без меня, как будто ты обычный парень, который может просто потанцевать и выпить.

Чонгук наклонился ближе, опираясь руками о кровать по обе стороны от Тэхёна.

— Тебя могли убить, Тэхён, — сказал он почти шёпотом. — Понимаешь это своей красивой головой? Могли. Убить. Сегодня. Если бы не Я, если бы не удача — тебя бы уже не было. А я бы... я бы...

Он замолчал, стиснув зубы. Провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться, но не получилось. Глаза снова вспыхнули.

— Я тебе не нянька, блять, — выдохнул он. — Я твой телохранитель. И если ты ещё раз выкинешь такое дерьмо, я... я не знаю, что сделаю.

Он замолчал, тяжело дыша. Смотрел на Тэхёна сверху вниз — и в этом взгляде была не только ярость. Было что-то ещё, глубокое, почти отчаянное. Страх. Страх потерять.

Тэхён лежал, глядя на него снизу вверх. В груди неприятно защемило — не от страха, от стыда. Потому что Чонгук был прав. Абсолютно, безоговорочно прав.

— Гуки... — тихо начал он.

— Я сказал — не смей меня так называть, когда я злюсь, — рыкнул Чонгук, но голос предательски дрогнул.

И тогда Чонгук навис сверху окончательно. Теперь он загораживал собой весь свет — плечи как каменные глыбы, бицепсы напряжены, вены на предплечьях вздулись от сдерживаемой ярости. Каждое его дыхание — горячее, рваное — опаляло лицо Тэхёна.

Тэхён мелко вздрагивал, прижатый к кровати, но даже не пытался оттолкнуть. Не мог. Или не хотел.

— Ты какого хуя вообще в клуб пошёл? — голос Чонгука с хрипотой, почти рычит. — Тебя там лапал какой-то мужик. Я видел. Своими глазами. Как он смел к тебе прикоснуться?

Он наклонился ещё ближе — вжал Тэхёна в матрас своим массивным телом. Между ними не осталось воздуха.

— Как ты посмел позволить ему до тебя дотронуться? — голос ломался на последних словах.

Чонгук вдруг понял — это не просто злость. Это ревность. Дикая, животная, неконтролируемая ревность душила его, как удавка. Мысль о том, что чьи-то чужие руки скользили по телу Тэхёна, что чужой мужчина дышал ему в ухо, шептал какие-то мерзости...

— Если весь ты — мой, — прошептал он, глядя в расширенные глаза Тэхёна.

Тэхён сглотнул. Глаза расширились — от шока, от страха, от чего-то ещё, чему он не мог дать имя.

— Чонгук... — прошептал он.

— Молчать.

Чонгук резко взял его за бёдра. Пальцы впились так сильно, что наверняка останутся синяки — пальцы, которые привыкли держать оружие, которые знали, что такое убивать, а теперь держали его. Самого дорогого человека в этой чёртовой жизни.

Он прижался лицом к шее Тэхёна. Провёл носом по изгибу — вдохнул его запах, смешанный с чужим парфюмом, и зарычал.

— Ты пахнешь другим, — глухо сказал он. — Не люблю.

А потом медленно, нарочито медленно, провёл языком — от ключицы до мочки уха.

У Тэхёна перехватило дыхание. Глаза стали бешеными, шокированными. Он не знал, что чувствует. Страх? Желание? Любовь? Может быть, всё сразу.

Может быть, это и есть любовь — к этому мужчине, который каждый раз приходит и спасает его от него самого. Который ломает двери и тащит домой, который звереет от одной мысли, что кто-то другой посмел прикоснуться к его вещам. К нему.

Чонгук не дал думать. С тихим рыком он впился зубами в шею — сначала нежно, почти ласково, почти пробуя на вкус. А в следующую секунду укусил по-настоящему — остро, больно, оставляя багровые следы. Ставил засосы быстро, жадно, покрывая шею и ключицы влажными горячими отметинами.

— Моё, — рычал он между укусами. — Моё. Моё. Никому не отдам.

Его руки нетерпеливо рванули ткань рубашки — той самой, которую сам же Чонгук и надел на Тэхёна этим утром. Пуговицы разлетелись в стороны со звонким треском, скатились на пол.

— Ах! — Тэхён вскрикнул, когда грубая ткань разорвалась, открывая его разгорячённую кожу. Он весь дрожал — не от холода. Чонгук был груб. Он был зол. И это пугало так же сильно, как возбуждало.

— Гуки... — голос Тэхёна ломался, превращаясь в жалкий всхлип. Он схватил Чонгука за предплечья — не оттолкнул, только крепче сжал, будто боялся упасть. — Прости... прости меня, пожалуйста... Я не думал... я просто...

— Что — просто?

— Не знаю, почему я так поступил, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Мне было страшно. И одиноко. А потом я испугался ещё больше, когда понял, что тебя рядом нет.

Чонгук замер. Смотрел на него — на мокрые глаза, на дрожащие губы, на эту проклятую искренность, от которой внутри всё переворачивалось.

— Страшно ему было, — фыркнул он зло, но в глазах уже танцевало что-то опасное, почти весёлое. — А меня тебе не страшно? А то, что я сделаю, если ты ещё раз пропадёшь?

Он отстранился ровно настолько, чтобы окинуть Тэхёна взглядом с головы до ног. Посмотрел на разорванную рубашку, на открывшуюся грудь, на красные следы от укусов и удовлетворённо ухмыльнулся.

— Раздевайся, сучка Ким, — сказал он.

Слова тянул, смакуя каждую букву. Смотрел с хищной, голодной улыбкой, от которой у Тэхёна подкосились колени.

— Не заставляй меня повторять.

Тэхён, дрожащими пальцами, стянул остатки рубашки. Потом потянулся к ремню — пальцы не слушались, пряжка никак не поддавалась. Он чувствовал себя насквозь мокрым от смущения и желания, и от того, что Чонгук просто стоял и смотрел. Не помогал. Не мешал. Просто ждал.

Когда остались только свободные штаны, Чонгук вдруг перехватил его запястья — и одним резким движением повалил на кровать. На спину. Прямо на прохладные простыни.

Тэхён замер, глядя в его глаза. Они были тёмные, расширенные зрачки почти полностью скрыли радужку. В них горел голод — чистый, животный, нечеловеческий.

Чонгук медленно, с явным наслаждением, опустился сверху. Прижался — член к члену, только через тонкую ткань штанов. Давление, жар, трение — так остро, что Тэхён выгнулся дугой, выдыхая скулёж.

— М-м-м... Гуки, пожалуйста, сними... сними уже одежду, — застонал Тэхён, хватаясь за его плечи. Голос умоляющий, срывающийся на всхлипы.

Но Чонгук не остановился. Он только сильнее прижался бёдрами — двигался медленно-медленно, почти лениво, заставляя Тэхёна чувствовать каждое движение, каждую точку соприкосновения. Дразнил, мучил, не давая большего.

— Так больно? — прошептал Чонгук прямо в губы, не целуя, только обдавая дыханием. — Или хорошо? Скажи мне.

Тэхён скулил, хватая ртом воздух.

— Ты хотел чужого? — Чонгук провёл языком по его нижней губе. — А теперь имей того, кто тебя по-настоящему хочет.

Чонгук нарочно мучил. Оттягивал момент, пока Тэхён не начинал дрожать всем телом, сжимая простыни в кулаках и тихо постанывая.

— Ну всё, — выдохнул наконец Чонгук.

Он резко стянул с Тэхёна штаны вместе с бельём — одним плавным движением, как будто так и надо. Тэхён оказался полностью обнажённым — влажным, возбуждённым, дрожащим от нетерпения. Простыни холодили спину, а сверху — жар чужого тела.

Чонгук отстранился. Просто смотрел. Глаза скользили по телу Тэхёна — жадным, изучающим взглядом. От лица до ключиц, до груди, до бёдер, до...

— Гуки... — Тэхён прикрыл глаза, не выдерживая.

— Смотри на меня, — приказал Чонгук.

Тэхён открыл глаза. Смотрел — и таял.

Чонгук медленно взял его член в ладонь. Дрочил нарочито медленно — едва касаясь, то сжимая у основания, то проводя большим пальцем по головке. Тэхён стонал громко, выгибаясь навстречу, и слышал в ответ тихий, довольный смех.

— Терпи, — шепнул Чонгук, не ускоряясь. — Ты хотел внимания? Получи. Всё до капли.

Он наклонился и провёл языком по ключице Тэхёна — долго, медленно, собирая солёный пот. А потом поцеловал в уголок губ — почти нежно, почти ласково. Так разительно контрастировало с грубыми пальцами внизу, что у Тэхёна потемнело в глазах.

— Гуки... — выдохнул он, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по щекам. — Я тебя...

— Знаю, — перебил Чонгук тихо. — Я тоже.

Он больше не был зол. В глазах — только тёмное, глубокое, бездонное чувство. И голод.

Чонгук снова прижался всем телом, двигая бёдрами в том же мучительно-медленном ритме. И шептал в губы:

— Мой. Мой. Мой.

Тэхён уже не понимал, плачет он или смеётся. Внутри всё разрывалось от чувств — страха, стыда, желания и чего-то огромного, что похоже на любовь. И когда Чонгук вновь прошептал:

— Мой, — вжимаясь всем телом, Тэхён сдался окончательно.

— Твой, — выдохнул он, закрывая глаза. — Всегда был твоим.

Чонгук на мгновение замер. Смотрел на него — на мокрые щёки, на покрасневшие губы, на доверчиво закрытые глаза. И вдруг усмехнулся — уже без злости, с одним только голодом и обещанием долгой ночи.

— То-то же, — сказал он хрипло. — А теперь не вздумай закрывать глаза. Я только начал.

Чонгук накрыл его рот поцелуем — глубоким, жадным, не оставляющим сомнений. Тэхён застонал в губы, теряясь в ощущениях, в запахах, в этом мужчине, который стал для него всем.